Основная история
72 из 83
Хаён вновь оказалась в той же ситуации, что и двумя днями ранее. Разница заключалась лишь в том, что сегодня в оперативной комнате были только Хеджин и она сама.
— …
— …
Хаён, ловя на себе взгляд Хеджин, лихорадочно приглаживала руками растрёпанные волосы.
Ей так не хотелось показывать Хеджин свои слабости, но её жизнь почему-то состояла из сплошного позора. Сегодня казалось, что её лицо стало ещё на один слой толще от стыда.
— Завтра будет объявлен список военнослужащих для отправки на фронт. И имя Хаён там тоже будет.
— А…
Хаён даже не смогла выдавить из себя благодарность — она лишь закусила губу и испуганно захлопала глазами.
Хеджин молча смотрела на остывший кофе, стоявший на столе. В её глазах, словно по узору трещин, колыхалась боль. Всего за два дня лицо Хеджин заметно осунулось.
— …Спасибо. Я никогда не забуду эту доброту.
— Забудь. Я ведь тоже забуду.
Вопреки столь категоричному ответу, в самой глубине души Хеджин отчётливо читались скорбь и терзания, отчего у Хаён защемило в груди. Вопреки её тревогам, Хеджин выглядела настолько беспомощной. Спустя долгое время она тяжело разомкнула уста:
— Ю Хаён, Ю Хаён… Фамилия «Ю» ведь даётся иммигрантам, верно?
— Да. Когда прибыла в Верианс и получала имя, мне так и сказали.
— Ты вроде говорила, что приехала с Милы?
— Да, родилась в Шадее, а в одиннадцать лет перебралась на Милу.
— Тогда почему ты приехала в Верианс, а не в Шадею?
Это была эпоха, когда сила равнялась власти. Большинство государств, сформировавшихся после периода хаоса, строились вокруг диктатур и военных режимов.
Верианс, вторая по силе сверхдержава после Шадеи, являлся редким исключением, где пустила корни демократия. Ради обычных людей, а не нового человечества, здесь активно развивались медицина, технологии и наука, и считалось, что в этой стране права гайдов защищены лучше всего.
— До чего же страшна эта маркетинг-машина. Когда приезжаешь сюда сама, всё оказывается совсем иначе. Наверное, горько пожалела, что повелась?
— Нет, я ни разу в жизни не пожалела, что приехала в Верианс.
На слова Хаён Хеджин слегка улыбнулась. Этот вид казался настолько жалким, что Хаён предпочла сделать вид, будто ничего не заметила, и потупила взор.
— Родители оба умерли?
— …Да, меня вырастила бабушка.
Взгляд Хаён был прикован к носкам туфель Хеджин. В конце концов, она была такой же жертвой, отличались лишь материнские лица да названия стран.
Нахлынула буря эмоций. И она сама, и Чимин в конечном счёте оказались трагическими порождениями порочной эпохи. Ей было просто жаль себя — несчастного ребёнка, который впервые заплакал при рождении, так и не получив настоящей заботы родителей, и Чимин.
Эта земля была одинаково жестока ко всем. Все, кто жил в эту эпоху, одновременно являлись и жертвами, и палачами.
— Откуда ты узнала, что я — мама Чимин? Из-за этого?
Хеджин достала из кармана зажигалку Zippo и показала её Хаён.
Теперь, сколько ни жалей об этом, ничего уже не исправить, но Хаён искренне терзало чувство вины за то, что она тогда цинично использовала смерть Чимин. Тем не менее вслух она этого произносить не стала.
Хаён была не менее отчаянной, чем кто-либо другой. Чтобы выжить самой, приходилось доводить чужие глаза до кровавых слёз.
— …Не только из-за этого. В самый последний момент Чимин отдала мне ожерелье и рассказала. Сказала, что её маму зовут Хон Хесу. После прибытия сюда я постоянно расспрашивала об этом имени и случайно выяснила, что это было имя, которым вы пользовались в прошлом… А ещё… вы очень похожи, когда улыбаетесь.
Услышав ответ, Хеджин горько усмехнулась и прикурила сигарету. Глубоко затянувшись так, что её щёки ввалились, она слегка запрокинула голову и выпустила в потолок длинную струю дыма. На мгновение воцарилась тишина.
— Наша Чимин так красиво улыбалась, правда? Да, очень красиво…
— …
— Я — дочь старшего сына Со Джимана. Отец влюбился в гайда из четвёртой зоны, разорвал связь с семьёй и вместе с беременной матерью перебрался в четвёртую зону, где я и родилась. Поэтому я получила фамилию матери и стала Хон Хесу. Вот и вся моя жалкая история.
Взгляд Хеджин был прикован к тлеющему алому огоньку сигареты. На губах блуждала улыбка, но глаза источали смертную тоску.
— Даже сейчас, если подумать, это действительно удивительно. Отказаться от места сына Со Джимана и выбрать любовь… Он был сумасшедшим. Кажется, что любовь будет вечной, правда? Но это не так. В конце концов, это отношения, которые заканчиваются, если один из двоих отворачивается. Моя мать, бывшая гайдом в Центре, спуталась со стражем. Я её и умоляла, и уговаривала, и на коленях ползала — всё бестолку. Она сказала, что влюбилась, хотя у неё была семья. Что это чувство, которое она испытала впервые в жизни. Она сказала это мужчине, который бросил всё и последовал за ней.
Хаён вздрогнула. Пусть и без подробностей, она примерно знала эту запутанную историю, наслушавшись сплетен по углам. Но она никак не ожидала, что Хеджин станет вываливать столь интимные детали семейной драмы, и смотрела на неё дрожащими глазами.
— Я жила как в настоящем аду изо дня в день. Для ребёнка это была непосильная ноша. Отец, сходивший с ума на глазах; мать-изменщица; брошенный на произвол судьбы ребёнок. В качестве последнего отчаянного шага отец резал себе вены у неё на глазах, вешался, чего только не вытворял. И всё это без тени смущения прямо перед своей маленькой дочкой. Он старался, старался… и в конце концов действительно взял и умер. Я была ровесницей нашей Чимин…
Даже выдох Хеджин трагически дрожал. Она дрожащей рукой взяла наполовину сгоревшую сигарету, глубоко затянулась. Стоило ей прикрыть глаза, как по щеке скатилась одинокая слеза.
— Я не могла простить мать. Я сразу отправилась к деду и умоляла его. Сказала, что больше никогда не хочу видеть эту ужасную женщину, пусть он примет меня. Что я сделаю всё, что он скажет, только пусть уберёт её из моей жизни.
— …
— Так я стала Со Хеджин. Я даже специально приближалась к стражам из желания отомстить, а ещё мне было интересно, что именно означали слова, которыми эта женщина постоянно оправдывала себя.
«Прости, милый. Но я ничего не могу с собой поделать. Это невозможно контролировать. Я не могу это остановить. Инстинктивно меня снова и снова тянет к этому человеку. Мы так устроены. Ты не поймёшь. Ты никогда в жизни этого не поймёшь, даже если умрёшь».
— …До смешного иронично, но настал момент, когда я поняла те слова. Я ведь тоже влюбилась. Инстинктивное притяжение. Этому просто нет другого объяснения. В конце концов, мы созданы для того, чтобы существовать вместе. Но я была военным гайдом, а он — стражем. Поэтому это было невозможно. Так же, как сейчас у тебя с Дереком.
Лицо Хеджин поблёкло. На нём проступила мечтательная улыбка, словно она вновь перенеслась в какой-то день из прошлого.
— У меня были обязательства. Дед принял меня вовсе не потому, что ему было жаль сироту покончившего с собой сына или в нём заговорила кровь. Просто я была ему нужна в тот момент. В то время политические позиции Со Джимана пошатнулись, и он как раз готовился подмять под себя фракцию гайдов. Наши интересы банально сошлись.
Это был период жестокой политической борьбы за место правой руки Ли Пёнвука. Со Джиман, выходец из офицеров, попавший в большую политику благодаря тому, что Ли Пёнвук заметил его с опозданием, страдал от острой нехватки собственной поддержки.
Используя Хеджин, он стремился привлечь на свою сторону влиятельную, но обладающую шаткими позициями Ассоциацию гайдов в качестве базы для противовеса уже укоренившейся номенклатуре.
— Была назначена дата операции. А я так отчаянно рвалась сбежать. Я чертовски не хотела этой нежелательной беременности. Тогда я была по уши влюблена, и каждый день для меня пролетал на грани между адом и раем. Мы договорились сбежать вместе. Но куда? Куда нам было бежать на этом клочке земли? Нас, разумеется, поймали. Тот человек…
Хеджин крепко зажмурилась. Руки, сжимавшие кофейную чашку, затряслись с неистовой силой. Она выглядела до боли хрупкой, до слёз несчастной. Будто перед Хаён снова стояла юная Хеджин из прошлого.
— Ради меня он участвовал в операции, когда его тело ещё даже не восстановилось, и погиб. В тот момент я ничего не знала, поверила словам, что его отпустят, и легла на операционный стол. А когда проснулась, всё уже закончилось.
Хаён крепко зажмурилась. Эта история оказалась куда более ядовитой и жуткой, чем она думала, отчего сердце сжалось от боли. В этот момент Хаён вдруг вспомнила слова Хеджин о том, что они похожи, и до боли в суставах сжала кулаки.
— Сначала я хотела умереть, но Со Джиман, что было на него совсем не похоже, начал уговаривать меня. Эта подвеска и зажигалка — вещи, оставшиеся от того человека. Он сказал, что если я рожу здорового ребёнка, то отдаст мне его тело. Сказал, что ему всё равно, умру я после этого или нет. Как я могла отказаться? Поэтому я выносила ребёнка десять месяцев и родила. Но самое смешное — когда я родила, оказалось, что она не гайд. Ты бы видела лицо Со Джимана в тот момент. Он бросился к Чимин так, будто хотел разорвать её на части…
«Не подходи! Только попробуй тронуть хоть один волосок этого ребёнка! Я больше не буду сидеть сложа руки, я и так собиралась умереть. Думаешь, мне ещё есть чего бояться? Я прямо сейчас пойду к Ли Пёнвуку и выложу ему всё до последней капли о том, что ты натворил!»
Лёжа на операционном столе, не имея возможности толком владеть собственным телом, Хеджин прижала к груди окровавленный комочек и истошно заорала на Со Джимана.
Этот день стал одновременно первым и последним днём, когда малышка Чимин плакала, прижавшись к материнской груди.
— Я думала просто родить, бросить её Со Джиману и покончить со всем этим… Но она была такой крошечной, такой красивой. Она улыбалась, глядя на меня, — ну как я могла отказаться от этого маленького существа? Ради спасения хотя бы этого ребёнка я столько всего выбросила из своей жизни…
Это была единственная ниточка, за которую она цеплялась в своей опустошённой жизни. Она выдерживала, радуясь хотя бы возможности видеть этого ребёнка издалека, но теперь не стало даже его. У Хеджин больше не осталось причин жить.
— Пусть Хаён кажется, что я ничем не отличаюсь от Со Джимана, но я… я искренне надеялась, что больше на свете не появится таких жертв, как я. Стоит лишь попасться на крючок слабости, как у тебя тут же отнимут всё.
— …
Хеджин открыла кулон, выполненный в виде миниатюрного фотоальбома. Внутри него красовалось лицо лучезарно улыбающейся Чимин.
— …Она ушла без боли?
Голос Хеджин сорвался, и под конец фразы это было больше похоже на тихий всхлип. У Хаён сердце разрывалось от этого отчаянного горя, но она знала, что ей ни в коем случае нельзя проливать здесь слёзы, поэтому изо всех сил задавила их внутри и твёрдо ответила:
— Да, она ушла с умиротворённой улыбкой.
Это было лучшее проявление заботы, на которое Хаён оказалась способна. Она лишь надеялась, что Чимин теперь сможет спокойно закрыть глаза.