Том 2
188 из 225
«На всякий случай».
Тогда Аспеллион разорвал связь, но вдруг остался какой-нибудь след, остаточный образ.
Ей хотелось проверить, жив ли Рудвиль, стало ли хоть немного лучше его окровавленное состояние.
Но…
— …Ах.
Добравшись до каменного зала с дрожащим сердцем, Оделли бессильно опустилась на пол.
Водяное зеркало высохло.
После того случая Аспеллион полностью осушил источник, чтобы она больше никогда не смогла подглядывать за Рудвилем.
В растрескавшейся чаше не осталось ни капли воды.
Связь с будущим была окончательно и бесповоротно разорвана.
— Ха…
Неужели нужно было заходить так далеко?
«Всё равно ведь… я не могу туда вернуться».
Он запретил ей даже просто смотреть.
Оделли протянула руку к пересохшему дну и опустила голову.
Грудь сдавило так, что стало трудно дышать.
Это место не было безопасным гнездом.
Это была идеальная клетка — место, отрезающее её от всего мира и заставляющее смотреть лишь на одного-единственного дракона.
«…Ради моей безопасности. Он и тогда говорил то же самое».
Золотые шторы, мягкие одеяла, роскошные украшения и красивые цветы, сладкие десерты.
Лекари приходили утром и вечером, в саду каждый день играли музыканты, воспевая любовь…
А тем временем он перекрыл все пути к бегству, заковал её лодыжку в кандалы и, используя императорскую власть, стёр само существование Оделли.
Воспоминания наложились одно на другое.
«...Ничего не изменилось».
В этот момент по её спине пробежал ледяной холод, словно коснулась змея. Огромная тень накрыла зал, окрашивая всё вокруг в чёрный цвет.
[…Ты ослушалась.]
От низкого голоса плечи Оделли вздрогнули.
Она медленно обернулась.
В проёме зала стоял Аспеллион. Она не знала, когда он успел вернуться.
Его лицо в контрастном свете было не разглядеть, но аура, которую он излучал, была пропитана чистой яростью.
[Я ведь велел тебе никогда не переступать порог этой комнаты.]
Шаг. Ещё шаг.
С каждым его движением пол едва заметно дрожал.
[Ты всё-таки приползла сюда… и снова искала его?]
— …Аспеллион.
[Отвечай! Неужели этот полуживой труп до сих пор занимает все твои мысли?!]
Бам!
Он ударил кулаком по стене.
Вся пещера содрогнулась.
Оделли в ужасе отступила назад.
В его глазах не осталось ни капли разума.
Это было не воспитание ослушавшегося питомца.
Это была первобытная ярость самца, чью территорию осквернили, голая мания мужчины, пожираемого ревностью.
[Я никогда так не дорожил человеком… да вообще чем бы то ни было. Чего тебе не хватает? Скажи. Я дам тебе всё.]
Он грубо схватил Оделли за плечо.
[Какую корону ты хочешь? Сжечь целый лес и устроить фейерверк? Осталось всего десять лет. Стоит печати пасть, и я сделаю всё, что ты пожелаешь…]
— …Дело не в этом.
[Тогда почему в моих объятиях ты думаешь о другом?!]
Он кричал, почти угрожая, но голос его едва заметно дрожал.
[Почему… почему?]
Он снова сжал её плечо.
В покрасневших глазах плескались непонимание, чувство предательства и унизительное поражение.
[Ты знаешь, насколько я разрушил себя ради тебя?! Я разорвал собственную душу и швырнул её в ту помойку будущего!]
— …Что?
[Неужели ты не понимаешь, глядя на этот жалкий вид? Кто этот окровавленный человек.]
Аспеллион искривил губы в изломанной улыбке.
Он знал.
Знал, что тот человеческий самец, наложивший на него кандалы, — это он сам, переродившийся в далёком будущем.
Что он обезумел от неё и в конце концов натянул на себя человеческую оболочку.
[Да. Это будущее «я». Самое жалкое и слабое моё воплощение — то, что отказалось от бессмертия и рухнуло вниз ради тебя.]
— !..
Мысли Оделли в тот миг оборвались.
Она смотрела на Аспеллиона остекленевшими глазами.
Она и так едва держалась, просто подтверждая догадку…
А поверх этого на неё обрушился шквал его обнажённых чувств.
В его взгляде полыхала уже не просто жажда убийства.
[И всё же ты…]
Его пальцы сжались сильнее.
Он кивнул на собственную грудь — на совершенное, могущественное, почти божественное тело настоящего.
[Ты даже не смотришь на совершенного «меня», что стоит перед тобой, и без конца тоскуешь лишь по той сломанной оболочке?]
Он зарычал.
[По жалкому осколку, вырванному из моей души! Настоящий я — здесь! Перед твоими глазами!]
Гнев, обида, невыносимая жажда — слишком человеческие чувства захлёстывали его одно за другим.
Он не мог их контролировать.
Он никогда прежде с таким не сталкивался.
[Всё, что я тебе дал, ничего не значит? Ты плачешь только из-за его крови?]
— Подождите… Это… что всё это вообще значит?
В голове стоял гул.
Мозг словно кричал, отказываясь принимать его слова.
Подозрение стало уверенностью, но поверх неё навалилось безумие дракона…
— Для начала, спокойно объясните… — она попыталась говорить мягко, унять его, но это лишь подлило масла в огонь.
[В итоге ты…]
Он грубо поднял её подбородок.
Их взгляды сплелись, и отвернуться было невозможно.
[Ты ненавидишь «меня — дракона» и любишь только «меня — человека»?]
Этот вопрос был и самоиронией, и невыносимой ревностью к самому себе.
Комплекс неполноценности оттого, что одна и та же душа, но разная оболочка, и потому он не любим.
[Даже если так, ты никогда не вернёшься. Я ни за что не отпущу тебя, даже если ты умрёшь.]
— …Хватит.
Дрожа, Оделли подняла руку и обхватила его запястье.
Она не отталкивала — это было жалкое, отчаянное движение, чтобы успокоить.
— Хватит… пожалуйста.
Оделли и сама была в смятении.
Неужели Рудвиль действительно был драконом в прошлой жизни?
…Нет. В глубине души она уже знала.
Возможно, она просто изо всех сил пыталась отвернуться от этой истины.
Потому что отчаянно хотела, чтобы это оказалось неправдой.
«Тогда… что же мне делать?»
Под её пальцами пульс дракона бился рвано и беспорядочно.
Это было не столько яростью, сколько невыносимой, неподъёмной печалью.
«Дракон, которому суждено жить вечно… ради меня выбирает падение в человеческую жизнь?..»
И ту жизнь, что он с таким трудом обрёл, он проживал, умирая и перерождаясь тысячи раз, страдая десять тысяч лет лишь бы спасти такую, как она?
Если это правда…
Если это правда... Значит, я — та самая причина, по которой твоя благородная жизнь была втоптана в грязь, а сияющая душа разлетелась на куски. Я была бедствием, погубившим тебя до основания.
Вот почему.
Вот почему до самого конца она молилась, чтобы Аспеллион не оказался прошлой жизнью Рудвиля.
Перед глазами всё поплыло.
Оболочка зловещего дракона, которого она боялась, треснула.
Под ней оказался мужчина, израненный и рыдающий, взваливший на себя вечные муки ради одной-единственной любви.
Я разрушила тебя.
Боль от этой жертвы была слишком сильной — чувство вины сдавило грудь так, что стало трудно дышать.
— …Ру.
Оделли невольно произнесла его имя.
Не Аспеллиона, а ласковое имя единственного мужа, навсегда выжженное в её душе.
Даже испытывая такую вину, она всё равно искала в нём Рудвиля.
В тот миг, когда это влажное, дрожащее обращение растворилось в воздухе…
Пещеру, бурлившую безумием, словно по щелчку накрыла тишина.
Алый гнев, яростно пылавший в глазах Аспеллиона, погас, будто его и не было.
На его месте осталась лишь бездонная, чёрная бездна.
[…Ру?]