/
Основная история
32 из 32
Побочная история 3. Об одной жизни
— Капитан Регенон!
— Аллен? Почему ты здесь?
Увидев спешащего к нему рыцаря, Доминик остановил поединок и опустил меч.
С его подбородка крупными каплями стекал пот.
Аллен на мгновение замялся, но затем, словно решившись, выговорил:
— Извините... Не могли бы вы сходить во дворец Монт?
— Туда, где сейчас находится его величество? Но я не состою в личной страже.
— Понимаете, его величество не выходит уже четвёртый день и не давал никаких указаний... Вы же знаете, он отослал нас всех. Во дворец постоянно посылают людей, но король не выходит, а мы уже с ума сходим от неведения.
— Так вошли бы и доложили королю. Или сказали бы слугам дворца Монт.
— Войти туда — это верная смерть... Так или иначе, служанки, кажется, тоже не могут войти в его покои без разрешения. Да что там покои, они даже на этот этаж подняться не смеют.
— А как же еда?
— Не знаю. Вот я и говорю, что всё это странно.
— И поэтому ты просишь пойти меня?
— Ну... да...
— ...
— Вам-то король точно голову не отрубит. Вы ведь герой эпохи, убивший дракона.
«Хотя сдерживать вас будут очень сильно», — эту часть Аллен предпочёл опустить.
Доминик недовольно нахмурился. Рыцари ордена Регенон поочерёдно несли службу в королевской страже.
Капитан не брал на себя личную охрану правителя без экстренной необходимости, так что просьба Аллена формально не входила в его обязанности.
Заметив недовольство Доминика, Аллен принялся торопливо тараторить:
— Я всё понимаю! У нас есть своя работа, и мы должны выполнять свои обязанности, но... эх, капитан! У меня ведь жена и дети... Нет, конечно, на войне я не щадил бы жизни, но рисковать своей судьбой из-за такого дела… Это как-то не слишком выгодно…
— Жалкое зрелище. Веди.
Голос Доминика прозвучал холодно и строго, однако сама реакция оказалась куда мягче, чем ожидал Аллен. С облегчением вздохнув, рыцарь поспешил вперёд.
* * *
Поднявшись на второй этаж, Доминик сразу почувствовал неладное.
В воздухе витал едва уловимый запах, исходивший обычно от трупа, пролежавшего несколько дней. Он был настолько слабым, что обычный человек просто не обратил бы внимания, но не Доминик.
Остановившись, он жестом приказал подняться двум стражникам, стоявшим у входа на первый этаж. Те замешкались на секунду, но тут же направились к лестнице.
Доминик подошёл к двери и постучал.
— Ваше величество.
— ...
— Ваше величество.
— ...
— Ваше величество, я вхожу.
Он повернул дверную ручку, но раздался щелчок. Заперто. Вместе с застоявшимся металлическим запахом крови изнутри донёсся шорох.
Сделав глубокий вдох, Доминик отступил на пару шагов и выбил дверь ударом ноги.
Служанки, толпившиеся на первом этаже, испуганно вздрогнули. За первым грохотом последовало ещё несколько тяжёлых ударов.
Наконец с треском дерево поддалось, и дверь рухнула внутрь. Запах смерти мгновенно стал невыносимо плотным.
Первым, что бросилось в глаза, был силуэт женщины, сидевшей спиной ко входу прямо на кровати.
Она выглядела так, будто только что проснулась, и даже не повернулась в сторону выбитой двери.
Доминик оглядел комнату и медленно опустил взгляд. У самой стены в углу возле кровати лежал труп короля.
Его спина превратилась в сплошное месиво от многочисленных ударов, а на полу запеклась тёмная кровь.
Рядом валялся кинжал, брошенный без всякой заботы. Она несколько дней находилась в одной комнате с телом человека, которого сама убила?
Вбежавшие следом стражники ахнули от ужаса при виде этой кровавой сцены.
Женщина слегка повернула голову. Но до конца так и не обернулась — в полумраке лишь на миг промелькнул её расплывшийся профиль.
Доминик успел разглядеть вырванные клочья длинных волос, упавшие на пол, растрёпанную причёску, растянутую одежду — словно её кто-то силился сорвать, — синяки, проступавшие сквозь ткань на коже, едва заметную дрожь в кончиках пальцев, худую спину и бессильно опущенные плечи.
В следующий миг в покой ворвалась стража и грубо уволокла женщину прочь.
Доминик холодным взглядом внимательно осмотрел всё вокруг. Состояние женщины говорило само за себя. Однако она так и не взглянула по сторонам до самого конца, пока её выводили из комнаты.
* * *
Король был мёртв.
Хемон II, славившийся вспыльчивым и жестоким нравом, за что в народе его звали тираном, был убит своей единственной любимой фавориткой.
Все были в потрясены. Король так пылко любил её, что из всей королевской семьи Хенбурга оставил в живых только её одну и отдал в её распоряжение целый дворец Монт.
И эта фаворитка убила его? Почему? Ради мести за свою уничтоженную родину? Из-за безумия? Или кроется иная причина?
Однако фаворитка до самого конца не обронила ни слова. Она лишь без конца повторяла одно требование: казнить её.
Но главной проблемой оставался престол. Хемон II умер, не оставив наследников, а по законам Дженомеса в живых не оставалось никого из его братьев и сестёр.
Гражданская война казалась неизбежной.
Многие влиятельные люди просили о встрече с Домиником, но он всем отказал.
Его мать, Джоанна, пришла к нему с обеспокоенным лицом и сказала:
— Ты всегда исполняешь роль того, кто подчиняется.
— ...
— Доминик. Способен ли ты судить о том, что верно, а что нет? Я говорю не об абсолютных истинах, данных свыше, а о решениях, исходящих из твоего собственного разума.
— Я... не совсем понимаю, о чём вы, матушка. Меч не размышляет и не судит.
— Сын мой, я лишь хочу... чтобы ты начал сомневаться в том, что тебя окружает.
Джоанна явно хотела сказать что-то ещё, её губы подрагивали, но в итоге она просто обняла Доминика и ушла.
Доминик долго стоял на месте, обдумывая её слова.
«Решение, исходящее из собственного разума» — для него это было чем-то граничащим с невозможным.
Он никогда так не жил. Да и придётся ли ему хоть когда-нибудь жить так в будущем?
Однако он впервые видел у матери такое выражение лица.
Почему именно сейчас она сказала эти слова?
«Я хочу, чтобы ты начал сомневаться в том, что тебя окружает».
Ошибки и правота, собственное мнение, суждения, сомнения... Чем больше он размышлял над словами Джоанны, тем явственнее перед ним всплывал образ той женщины.
Любимая наложница. Убийца короля. Приговорённая к смерти.
Почему она убила короля?
Клочья волос на полу, растрёпанные косы, порванная одежда, синяки, проступающие сквозь ткань, дрожащие пальцы, худая спина, бессильно опущенные плечи...
Доминик направился во дворец Монт. Он и сам не мог точно объяснить причину этого поступка.
Ему просто хотелось провести грань между словами Джоанны и тем неприятным осадком, который остался у него в душе.
Он остановил одну из служанок, приводивших дворец в порядок, и спросил:
— Тебе что-нибудь известно о том, почему наложница убила его величество?
— Ох... Я мало что знаю. Когда приходил король, нам приказывали не выходить из своих комнат...
Служанка на миг задумалась и тихо добавила:
— Но после ухода его величества на теле госпожи иногда оставались следы увечий...
— Увечий?.. А чем занималась личная стража наложницы?
— Король всегда приходил ночью. Но... и мы, и рыцари стражи в это время должны были оставаться в своих комнатах. Его величество не любил, когда кто-то попадался ему на глаза. Так что я просто видела эти следы, когда помогала госпоже мыться, большего я не знаю.
— Будучи служанкой дворца Монт, почему ты...
— Нам запрещалось разговаривать с её высочеством. Разрешалось обмениваться лишь самыми необходимыми короткими фразами. Таков был приказ короля.
— ...Чем же она занималась во дворце всё остальное время?
— В основном она проводила дни в библиотеке. Туда король никогда не заходил, да и слугам госпожа запрещала туда входить.
Доминик без всякой определённой цели отправился в библиотеку и почувствовал себя жалким.
Какой смысл выяснять обстоятельства жизни той, кто убила короля и чья дата казни уже назначена? Он попытался оправдать себя.
Это было лишь простое любопытство. Король мёртв, преступница скоро будет казнена. Единственное, что осталось между этими фактами — это вопрос «почему».
Внутри было прохладно. Библиотека оказалась внушительных размеров, однако из-за отсутствия надлежащего ухода книги стояли на полках в полном беспорядке.
Некоторые из них лежали на столе раскрытыми или перевёрнутыми корешками вверх.
Доминик подошёл к столу и стал перебирать перевёрнутые книги.
Все они были написаны довольно давно. Его внимание привлекла стопка бумаги, лежавшая рядом. Рядом как попало валялось перо. Он перевернул верхний лист. На нём редким по красоте, аккуратным почерком было написано письмо.
[Кому: Дайси]
[Мне показалось, что у тебя очень красивое имя. Оно похоже на название цветка, который мне нравится. Так или иначе, сегодня я прочитала твою книгу.]
Доминик перебрал несколько книг, лежавших рядом, проверяя их обложки.
Автор — Дайси Бэн. Перевернув лист, он обнаружил ещё одно письмо.
Они также были адресованы либо авторам книг, либо их персонажам.
После длинных размышлений о содержании произведений проступали настоящие мысли женщины:
[...Можно ли подобрать более подходящее слово, чем «скептицизм», чтобы описать тревогу нашего разума? И всё же между нами нет равенства. Я лишь следую за твоими блужданиями по строкам печатных букв и ни разу не оказалась впереди. Я восхищаюсь тобой.]
[Всё, на что я способна — это лишь избыток излишне громких слов. Если ты это прочитаешь, ты будешь смеяться надо мной?]
[Я согласна с утверждением, что для расцвета эпоса необходимы руины. Должно быть, именно поэтому во время войн создаются величайшие произведения. Но ведь и это произрастает из богатого опыта и широкого кругозора, верно? Я с того самого дня непрестанно живу среди руин, но это лишь то, что переживается в очень узком и глубоком уединении...]
[Кому: Бэну]
[...]
[Есть так много того, что мне хочется убить. И одна из них — я сама.]
Он прочёл все те несколько писем, лежавших на столе.
Дойдя до конца строк, Доминик медленно опустил бумагу. На душе у него почему-то стало зябко и пусто.
Погаснувшим взглядом он стал осматривать остальные вещи.
Складывая книги одну на другую и собирая листы в стопку, он перевернул одну книгу, которая лежала раскрытой и была особенно тщательно испещрена подчёркиваниями.
На старой серой обложке было выведено название: 『Об утрате』.
Доминик вытащил небрежно вложенный между обложкой и страницами лист бумаги.
Письмо было написано всё тем же аккуратным почерком, но, в отличие от остальных, графа адресата оставалась пустой.
Небольшое письмо начиналось со стихотворного отрывка:
[Кому: ]
[Каждый, кто взглянет, оставит меня,
Уйдёт, не взглянув назад.
Моя душа — лишь чернеющий лист,
Где мысли тёмные спят.
Так кто же отважится эту тетрадь
Открыть и прочесть до конца?..]
— ...Я не верю в чудеса.
[Я не верю в чудеса]
(* Ки Хёндо, «Чёрные листья во рту», издательство «Мунхак-ква чисонъса» («Литература и интеллект»), 1991, с. 25-26.)
[Это строчка из моего любимого стихотворения. Но если не верить в чудеса, то так и останешься заперт в стоячей воде, поэтому я верю. Моё чудо не означает нечто за пределами человеческого мира. Как сказал кто-то: «Чудо — это то, что включает в себя диалог, веру, любовь, отношения и перемены».
Моё чудо — именно такое. Моё чудо — это меняться. Моё чудо — это надеяться. Моё чудо — не потерять себя. Моё чудо — это если в этот мир, состоящий из одних букв, придёт кто-то, кроме меня.]
[У этого письма нет адресата. А значит, цель моей этой жизни — вписать имя в графу получателя этого письма. Это моё чудо, которое я выбрала для себя в этой жизни.]
Взгляд Доминика снова устремился к самой верхней строчке листа. Пустая графа адресата резала глаз.
День казни женщины уже был назначен, и она больше никогда не вернётся в эту библиотеку. А значит, цель её нынешней жизни оказалась провалена.
От бумаги исходил тяжёлый, удушливый запах. В груди сжался тугой, неприятный ком.
Но это не означало, что Доминик почувствовал достаточно сострадания, чтобы оправдать хотя бы часть её преступления. Он почти ничего не знал об этой женщине, а слухи о ней были дурными.
Казнь за совершённое преступление была заслуженной. Вне зависимости от уважения, Хемон II всё же оставался человеком, которому Доминик служил. И всё же Доминик не мог понять, почему у него на душе так паршиво.
Худая спина женщины, так и не обернувшейся к дверям, запечатлелась в его памяти стойким отпечатком.
Слова Джоанны переплетались с этим воспоминанием. У него нет собственного мнения. Он и сам отлично это знал.
Мир говорит, что король безумно любил свою фаворитку и никуда её не выпускал...
Оборванные нити мыслей в конечном счёте расплываются и теряют чёткость. Но на этом всё.
Он не умел сомневаться и задавать вопросы. Так он жил и так продолжит жить.
Доминик долго смотрел на письмо, а затем медленно поднял валявшееся на столе птичье перо.
«Доминик. Способен ли ты судить о том, что верно, а что нет?»
Я не знаю. Имею ли я вообще право рассуждать об этом.
* * *
Поверхность стола, очищенная от вороха книг и бумаги, выглядела опрятно. Валявшееся перо стояло в подставке.
Кто-то раздвинул шторы, и внутрь пролился яркий солнечный свет. А рядом, вдоль бесконечных рядов книжных шкафов, в самом дальнем и тёмном углу, куда едва проникали лучи солнца...
В месте, куда вряд ли кто-нибудь когда-то заглянет, стояла старая книга.
Время наложило на неё неизгладимый отпечаток. Однако благодаря тому, что читатель бережно ухаживал за ней, для своего возраста она сохранилась неплохо.
Между старой серой обложкой и страницами был сложен и вложен лист бумаги.
Письмо, начатое со стихотворных строк, не имело имени отправителя, но у него был адресат.
Солнце за окном клонилось к закату. На старую книгу падал тёплый слабый луч.
[Кому: Доминику]
Список литературы
Жиль Делёз, 『Кино 2: Образ-время』, издательство «Visual & Language», 2005.
Эмиль Чоран, 『Горькие силлогизмы』 (Syllogismes de l'amertume), издательство «Munhakdongne», 2012.
Эрих Фромм, 『Искусство любить』, издательство «Moonye Publishing», 2006.