Глава 31

Ей часто приходила в голову мысль: правда ли Доминик хотел стать королём?

Не хотел ли он просто жить капитаном рыцарей?

В конечном счёте королём он стал из-за Адельхайд.

Смерть Антона была заслуженной, но это было лишь желанием Адельхайд, и нельзя было с уверенностью сказать, что Доминик желал того же.

«Он ведь король».

Он был королём.

Для короля отпрыск погибшей династии не представлял никакой выгоды.

Доминик ни разу не говорил об этом, но Адельхайда всегда жила с осознанием этого недостатка. Поэтому проблема была исключительно в ней самой.

Поэтому она тем более надеялась, что Доминик будет хорошо справляться со своими королевскими обязанностями. Чтобы он не колебался из-за неё.

Адельхайд осторожно приложила ладонь к животу.

Она не чувствовала совершенно ничего — настолько, что даже сомневалась, действительно ли внутри неё кто-то есть.

Она не совсем понимала, каково это — быть матерью. Честно говоря, страх опережал радость.

Этот ребёнок, наверное, тоже получит благословение дракона.

Понимая, что вероятность этого мала, она всё равно боялась, что ещё не родившийся ребёнок унаследует те страдания, через которые прошла она сама.

Пусть даже не в этом поколении, а у потомка спустя много веков.

Испытать на себе благословение было достаточно ей одной.

* * *

— Доминик.

Когда Адельхайд произносила его имя, он чувствовал, как внутри всё заполняется теплом.

Казалось, размытые мгновения жизни обретали чёткие контуры. Это ощущение всё ещё походило на иллюзию, поэтому Доминик протянул руку и обнял Адельхайд за плечи.

Она обняла его в ответ и прошептала:

— Ты слышал?

— Поздравляю вас.

— Тебя ведь тоже нужно поздравить.

— И всё же.

Адельхайд коротко усмехнулась, словно поражаясь его ответу, и спросила:

— Что ты чувствуешь? Мне всё время было любопытно.

— Отвечу банально, но я рад. Искренне. Настолько, что сам не могу поверить. Я и сейчас всё ещё ошеломлён.

Вдруг Адельхайд отстранилась и подняла голову.

Ясные голубые глаза сияли даже в темноте.

— …На самом деле мне очень страшно.

— ...

— Не только за моего ребёнка, но и за то, что спустя долгое время с кем-то другим может случиться то же, что и со мной. Когда появится потомок, я ведь освобожусь от благословения.

К концу фразы голос Адельхайд слегка задрожал.

Доминик молча смотрел ей в глаза и слушал.

— Но что, если однажды появится тот, кто не сможет освободиться...

Благословение дракона проявляется через веру. Если не верить, благословения не существует.

Однако хранить в тайне увиденное и услышанное на горе Времени было последней абсолютной истиной, оставшейся в этом мире.

Поэтому Доминик не мог сказать ей.

Не мог сказать, что благословение утратило свою силу уже очень давно.

В груди болезненно защемило. Поскольку над этим сам Доминик был не властен, ему оставалось лишь смотреть на её тревогу и беспокойство во всей их полноте.

Он заговорил, вкладывая всю искренность, на которую был способен:

— Наши дети, или же наши потомки...

— ...

— ...убьют драконов.

- Так что пообещай мне. Что когда-нибудь ты остановишь сердца всех драконов. Я тоже дам тебе обещание. Её потомок сможет убить нас.

— Всё обязательно будет именно так. Когда-нибудь наступит эпоха, принадлежащая только людям, о которой мы мечтаем. Я обещаю.

— .…В какой книге ты это прочитала?

Адельхайд тихо прошептала:

— Там было сказано, что чудо — это то, что включает в себя диалог, веру, любовь, отношения... и перемены. Вбирает в себя всё это.

Она скривила губы, словно собираясь заплакать.

Голубые глаза заблестели — то ли от света, то ли от подступивших слёз.

— В каждой жизни я выбирала для себя маленькое чудо. Если выбрать что-то большое и оно не сбудется, будет слишком больно. Поэтому я выбирала маленькие чудеса. В какой-то жизни — понять непостижимую книгу, в какой-то — перекинуться со служанкой больше чем пятью фразами, а в какой-то жизнь была настолько тяжела, что чудом было просто... не потерять себя...

— ...

— И чудо, о котором я страстно молила в каждой жизни — чтобы в этот мир, состоящий из одних только букв, пришёл кто-то, кроме меня.

— ...

— Доминик.

Она моргнула влажными глазами, и слезинка скатилась по её щеке.

— Ты — моё чудо...

В тот миг, когда он услышал эти слова, чувство, которое невозможно описать словами, разошлось по груди Доминика подобно кругам на воде.

Он любит её мир. Даже если её мир немного отличается от его собственного, он любит даже это отличие.

Даже если её мир — это то, чего он не знает, он любит даже своё неведение. Он любит понимание. И любит невозможность понять.

Он любит то, что причиняет боль. И то, что не приносит боли. Он любит воспоминания. И то, чего в воспоминаниях нет.

— Адельхайд, однажды... вы сказали, что ваше сердце не живёт в будущем.

— Ты помнил об этом?

— Всегда. Поэтому я всегда хотел спросить.

Он любит её сердце.

— Где теперь... живёт ваше сердце...

Где бы оно ни жило, он любит всё её сердце без остатка.

* * *

Время текло подобно реке.

Всходило и заходило всё то же солнце. Приходила и уходила ночь.

На библиотеку тоже спустилась полутьма.

Уснувшую в кресле Адельхайд укрыли пледом.

Доминик тихо поцеловал её в щеку и поднялся с колен.

Алиша, лежавшая на животе на диване и читавшая книгу, резко подняла голову:

— Что это значит?

Подошедший Доминик посмотрел туда, куда указывал её маленький пальчик.

— Ты ведь знаешь, что означает первая часть?

— «Общественный».

— А вторая — «выгода». Означает получение чего-либо, будь то в духовном или материальном плане. Поэтому вместе это означает «общее благо».

— Мама считает это очень важным.

— О чём ты?

— Мама говорила, что, поскольку папа король, он должен ставить народ своей страны превыше всего. Даже выше мамы и меня. Потому что он король.

Доминик на мгновение замер, словно задумавшись, а затем сел рядом с Алишей и ласково спросил:

— ...Мама так сказала?

— Поэтому мама не любит, когда папа приходит к ней во время работы из-за дел, связанных с ней.

О своём восхождении на престол и происхождении Адельхайд.

Он смутно понимал, что она всегда держала это в глубине души.

В самом начале его правления происхождение Адельхайд действительно подвергалось нападкам со стороны многих и порой становилось помехой.

Однако Доминик ни разу не пожалел о том, что стал королём и сделал её своей королевой.

По сравнению с тем, что он полюбил мир и сердце Адельхайд, всё, что он потерял, не было настоящей потерей.

К тому же Адельхайд великолепно справлялась с обязанностями королевы Дженомеса.

Теперь никто в замке и за его пределами, за исключением совсем уж необразованных бродяг, не смел смотреть на неё свысока или пренебрегать ею.

— Алиша. Откровенно говоря, если бы не твоя мама, я бы не взошёл на этот престол.

— Мама велела вам взойти на престол?

— Нет. Но мне нужно было взойти на него, чтобы любить её.

— Когда я стану королевой, я так делать не буду. Правитель становится королём ради народа и должен жить ради народа.

От разумных и бойких слов ребёнка Доминик тихо расхохотался:

— Да. На самом деле так и есть. Ты станешь куда более прекрасным правителем, чем я.

— Но правда ли, что вы полюбили маму только из-за благословения дракона?

— ...Мне хотелось бы услышать, что думаешь ты.

— Я не знаю. Но ведь я уже родилась, и если всё дело только в благословении, вам ведь больше нет нужды любить маму?

— Ты очень умная девочка.

Алиша гордо улыбнулась и поцеловала Доминика в щёку.

Доминик погладил ребёнка по голове и медленно продолжил:

— Алиша. Что бы люди ни говорили о моих чувствах и чувствах твоей матери, не обращай на это большого внимания. Это мой мир и мои чувства. Откуда им знать меня до конца?

— На самом деле я тоже не всё понимаю.

— И это нормально. Это наш мир. Мир людей. Ничто не может посягать на него и ничто не может его судить. Разве ты хочешь, чтобы на твой мир посягали и судили его из-за какого-то благословения дракона? Мне бы хотелось, чтобы ты задавалась этим вопросом по мере того, как будешь расти.

— Хм... Сейчас я не уверена. Я подумаю об этом потом.

— Ты умная, так что у тебя получится.

В этот момент Адельхайд слегка пошевелилась во сне.

Доминик и Алиша одновременно умолкли.

В старую библиотеку самого красивого дворца опустилась довольно густая тьма. Ярко светила подвешенная лампа.

Шелест перелистываемых страниц прерывался редкими обрывками разговора, который тихо и непрерывно продолжался до самого позднего часа.

«…Теперь моё сердце живёт где угодно».