Глава 50

— Если вы мне не верите… Что ж, даже не знаю. У меня самого нет уверенности, что я смогу заставить вас поверить. Я понимаю, что всё это слишком внезапно и в это трудно поверить.

Хаён выглядела предельно растерянной. Глаза сильно покраснели, и она не могла собраться с мыслями.

Николай посмотрел в её дрожащие зрачки и бесстрастно продолжил:

— Я рассказал вам эту историю лишь для того, чтобы передать это. Я обещал Салли.

Хаён вслед за взглядом Николая опустила глаза на свою ладонь. На ободке ключа, отливавшего странным, необычным оттенком, была выгравирована аккуратная мелкая надпись: «Анна».

Сердце забилось в бешеном, рваном ритме.

Ключ с выбитым на нём её именем. Вещь, оставшаяся от матери.

Теперь, уже независимо от того, верит она во всё это или нет, она была обязана узнать, чем закончится эта история.

Хаён сжала ключ в кулаке, окончательно укрепившись в своём решении.

— Что это значит — «включая ребёнка, который ехал вместе с ней»?

Взгляд, прикованный к ладони, плавно скользнул выше. Голубые глаза Николая потемнели.

В глубине этих бездонных синих глаз на миг промелькнула тень скорби. Он медленно закрыл и снова открыл глаза, издав глубокий выдох.

— То, что я сейчас скажу…

На его лице, подсвеченном пробивающимся сквозь окно светом уличного фонаря, залегла глубокая тень усталости. Красивые черты лица казались искажёнными.

Он с силой надавил пальцами на переносицу и опустил взгляд. Смысл его последующих слов прозвучал как явное, недвусмысленное предупреждение:

— С этой секунды никто не должен об этом знать. Только вы и я, мы двое. Больше ни единой душе верить нельзя.

Во рту мгновенно пересохло. Какая ещё, чёрт возьми, тайна могла скрываться за всем этим?

Хаён испугалась, что её сердце прямо сейчас разорвётся в груди. С другой стороны, ей было до безумия страшно услышать ответ. В её коротком кивке сквозило предельное напряжение.

— Официально это дело провели как аварию: Салли возвращалась домой вместе с дочерью и врезалась в дорожное ограждение. Обе погибли на месте, а вспыхнувшая машина взорвалась, из-за чего тела не удалось толком опознать. Особенно от тела дочери практически ничего не осталось.

Голос Николая был сухим и безэмоциональным. Казалось, будто он снял слой эмоций, но на самом деле его глаза покраснели не меньше, чем у неё.

— И вот что странно: Салли вообще не умела водить машину. И к тому же… вы, Хаён, стоите сейчас здесь, живая и здоровая.

Хаён сжала ключ в руке с такой силой, что едва не пошла кровь. Ей необходимо было причинить себе боль, чтобы вернуть ускользающее ощущение реальности. В голове настойчиво гудел сигнал тревоги. Она задала следующий вопрос:

— …Значит, вы подозреваете убийство?

— Это не подозрение, я практически уверен в этом. Я считаю, что здесь замешано правительство Шадеи.

Воздух между ними стал удушающим и тяжёлым. В тишине прошло несколько минут.

Растерянные глаза Хаён медленно закрылись. В голове стало чисто, словно на белом листе бумаги. Перегруженный мозг уже давно перешагнул предел восприятия информации.

Она оставила попытки разложить всё по полочкам и озвучила самый фундаментальный вопрос:

— Маму убили за то, что она предала огласке те бесчинства. Верно?

Она понимала, что слезами и рыданиями горю не поможешь. Того человека уже давно нет в живых, и эту душевную пустоту невозможно заполнить ничем. А значит, нужно чётко уяснить причину. Хаён ещё сильнее сжала ключ.

— Правительство Шадеи убило мою маму, потому что она стала внутренним информатором. Ведь так?

Стоило произнести это вслух, как кавардак в голове мгновенно упорядочился. Кровь стыла в жилах, а внутри закипал глухой гнев.

Какими бы ничтожными ни считались человеческие жизни в этом мире, так поступать было нельзя.

Хаён невольно вспомнила Шадею — страну своего детства.

Шадея, где сохранялось жестокое кастовое общество и у власти стоял могущественный военный режим, долгое время страдала от головной боли из-за антиправительственных протестов, призывавших к свержению гнёта и диктатуры.

Организованные ими демонстрации становились всё более ожесточёнными, постепенно превращаясь в теракты. Однако после взрыва на площади Клем — в самом сердце столицы Шадеи — общественные настроения полностью отвернулись от протестующих, чьи митинги как раз собирались перерасти в нечто масштабное.

Позже выдвигались предположения, что этот теракт был лишь инсценировкой самого правительства, однако эти мнения быстро ушли на дно под гнётом обвинений в безосновательной конспирологии. К тому же число жертв оказалось настолько ужасающим, что любые суждения, способные подогреть ярость скорбящих семей, моментально пресекались.

Хаён в тот день тоже была там.

Это был праздник. Повсюду эхом разносились ликующие крики. Хаён как раз возвращалась домой из аптеки, куда ходила вместо больной бабушки, чтобы забрать лекарства.

Площадь была забита людьми так, что яблоку негде было упасть.

Торжество устроили в честь возвращения солдат, которые расширили границы государства, водрузив знамёна на части территорий Десрона. Церемония была грандиозной, и общая атмосфера буквально подавляла своей монументальностью.

Хаён тогда тоже ненадолго остановилась и, затесавшись в толпе на площади, с обожанием и трепетом взирала на героев, вернувшихся с победой во славу родины.

И именно в тот момент, когда вопли и ликование толпы достигли своего апогея, раздался первый взрыв.

«Как тебя зовут? Давай расскажем друг другу, когда выберемся отсюда. Так что ни за что не вздумай умирать раньше времени».

Что это вообще такое…

— А-а-ах!

Хаён издала короткий крик от голоса, который резко вырвался из памяти, схватилась за голову и застонала.

— Вы в порядке?

Николай успел подхватить Хаён, чьё тело резко качнулось вперёд. Он с неприкрытой тревогой принялся внимательно осматривать её лицо.

— Голова болит? Дайте я посмотрю.

Хаён медленно выровняла дыхание. Было стойкое ощущение, будто она забыла что-то критически важное, но стоило попытаться это вспомнить, как в голове тут же разливалась дикая, разрывающая боль. Стиснув зубы, она выговорила:

— Всё нормально. А как же улики? Улики вообще остались?

Хаён, бледная как полотно, раз за разом допытывалась до Николая. Казалось, всё остальное в мире перестало для неё существовать.

На её округлом лбу выступили мелкие капельки холодного пота. Кожа вокруг старого шрама на лбу заметно покраснела.

Николай подавил вздох, приложил ладонь к её лбу, проверяя температуру, и немного повысил температуру в машине.

— К слову… в этой машине точно безопасно разговаривать?

Когда воспоминания окончательно отпустили Хаён, у неё внезапно возник вполне резонный вопрос. Николай тут же кивнул:

— Как видите, машина дорогая, так что шумоизоляция здесь абсолютная.

— Правда?

— Хотите проверить?

— Нет. Если бы это было небезопасно, вы бы и рта не раскрыли. Но под бесчинствами и грязными делами вы ведь имеете в виду ту самую лабораторию? Где незаконно…

Хаён засыпала его вопросами, но под конец её голос сошёл на нет. До неё с опозданием дошло, что для её собеседника это, должно быть, чудовищные воспоминания, а она так эгоистично и бесцеремонно пытается удовлетворить собственное любопытство. Она плотно сжала губы и отвела глаза в сторону.

Николай посмотрел сверху вниз на Хаён, которая замолчала на полуслове и теперь виновато косилась на него, и невольно хмыкнул. Она была настолько безнадёжно добра.

— Я не думаю, что дело ограничивалось только лабораторией. Те, кто специально дал отсрочку в два года, вряд ли будут так просто действовать. Для этого последствия той истории были ликвидированы слишком уж чисто, да и дело дошло до самой Аттики, так что они вряд ли стали бы ворошить его без веской причины. Мне кажется, за этим крылось что-то ещё.

— И что же это?

— До этого я пока не сумел докопаться. Я считаю, что зацепка кроется в этом ключе… Если бы мы встретились с вами, Хаён, ещё до перевода в Верианс, всё было бы гораздо проще, но здесь и сейчас мы ничего не можем сделать.

В его словах отчётливо угадывался след застарелой боли, рождённой многолетним чувством вины.

Сейчас он походил на человека, летящего на дно бездонной пропасти. Хаён не знала, какие именно отношения связывали его с её матерью, но одного этого взгляда было достаточно, чтобы понять общую картину. Он выглядел измученным. Словно полностью погряз в собственных эмоциях, методично уничтожая сам себя.

— Салли родом из Милы. Думаю, вы, Хаён, как никто другой знаете, как там относятся к иммигрантам. Молодая, талантливая женщина-учёный, да к тому же гайд — идеальный материал, чтобы пустить использовать. Шадея лично выдернула Салли из Милы, привезла к себе и вертела ей как вздумается. Вы ведь тоже родились в результате всего этого. Не имея там никаких связей и понимая, что её жизни угрожает опасность, Салли, скорее всего, и решила доверить дочь Норе Мари. Насколько я выяснил, между ними были довольно хорошие отношения.

Николай никак не мог избавиться от нахлынувших мыслей о прошлом. В тот самый миг, когда он осознал, что Хаён — это Анна, первым делом перед его глазами встала смерть Салли.

Каким же глупцом он был.

Его до безумия изводила мысль о собственном ничтожестве: его раз за разом обводили вокруг пальца.

Почему он так безропотно и слепо поверил в её смерть?

Почему ему ни разу в голову не пришло разузнать всё об этом ключе?

В конечном итоге оставалось лишь горькое раскаяние.

«Ник, будь счастлив…»

Она произнесла это едва слышным, угасающим голосом. Её ладонь, испачканная в липкой крови, ласково коснулась его щеки, и в этот миг его солнце, бывшее когда-то таким ослепительным, навсегда утратило свой блеск.

Чтобы сдержать обещание и стать счастливым, он прикладывал нечеловеческие усилия.

Цель без всякого смысла. Он десятки раз бросался в самое пекло сражений, утверждая, что умереть — это и есть счастье, но теперь даже это убеждение поблекло и утратило былую значимость.

«Защити Анну…»

Их последняя встреча стояла перед глазами так чётко, словно всё произошло вчера. И обещание, которое они дали друг другу в тот день, крепко сцепившись мизинцами, всё ещё оставалось в силе.

Он был обязан сдержать слово. В этом заключалось его единственное счастье и его главная миссия.

— Я докопаюсь до правды о смерти Салли. Выверну всё наизнанку, найду всех причастных к этому ублюдков и лично швырну их в самое пекло. И для этого мне нужен этот ключ.

В его взгляде, который прежде казался пугающе пустым, теперь отчётливо загорелся странный, лихорадочный блеск. Острый, пронзительный блеск его глаз, устремлённых на Хаён, выражал непреклонную волю.

Хаён разжала кулак, который до этого сдавливала до белизны в пальцах.

На её ладони остался чёткий, глубокий отпечаток, в точности повторяющий форму ключа. Из-за того, что она сжимала его с такой неистовой силой, в точках вдавливания проступили мелкие капельки крови. Она интуитивно почувствовала, что эта кровь и ключ как-то связаны между собой.

— От чего этот ключ? Где он используется?

— Никто не знает, для чего он используется и где применяется. Я и сам лишь недавно выяснил, что этот ключ от сейфа в секретной зоне безопасности той самой лаборатории, где меня держали. А вот что находится внутри — нам только предстояло узнать.

— Почему… почему вы рассказываете мне об этом только сейчас? Всё это время вы притворялись, будто ничего не знаете, хотя вполне могли выяснить всё в одиночку. Почему вдруг сейчас, так внезапно?..

Нахлынувший гнев из-за несправедливой смерти матери был слишком силён. Вместе с ним Хаён ощутила и укол предательства от того, что Николай скрывал от неё всю правду, хотя у него было бесчисленное множество возможностей поговорить.

Вновь поднявшийся внутри жар запылал с новой силой, словно готовый поглотить её целиком; всё тело ломило от зноя. Ей просто было до безумия обидно, и этот гнев застилал глаза.

— …Мне нужна была стопроцентная уверенность. Я продолжал собирать информацию, и если бы не этот вирус, у меня наверняка появился бы шанс поговорить с вами гораздо раньше. И я не то чтобы не мог выяснить всё один — я просто не стал этого делать. Ведь Салли просила передать ключ Анне, а не оставлять его мне. А причина, по которой я… решил открыться именно сейчас… заключается в том, что я могу просто умереть ещё до того, как доберусь до истины. И тогда всё это окончательно потеряет всякий смысл.