/
Том 2
164 из 168
Оделли на мгновение оцепенела.
Острый, как лезвие, кончик когтя коснулся её пульсирующей сонной артерии.
Казалось, дракон вот-вот пронзит ей шею, словно мишень.
А.
[Чтобы избавиться от раздражающего шума, быстрее всего будет просто вырвать тебе горло.]
…Серьёзно?
[Или, может, вырвать язык.]
Когда кончик когтя слегка надавил на кожу, острая боль вспыхнула, и на поверхности выступила алая капля крови, медленно скатившись вниз.
— Ух!..
Этот монстр говорил всерьёз.
Лишь потому, что она показалась ему шумной, он собирался разорвать Оделли горло.
Оглушительный страх сжал её, но вместо крика она отчаянно сказала:
— П-подождите!
От этого возгласа коготь, уже готовый пронзить шею, едва заметно дрогнул и замер.
Оделли не упустила этот миг.
— Если я умру, жители деревни снова принесут вам новую жертву!
Она инстинктивно понимала его нрав.
Он делает это не из ненависти к людям.
Так же, как человек порой без причины, без смысла, жестоко отрывает крылья стрекозе…
Просто от скуки. Ради забавы.
Убирая назойливую, докучливую тварь, самовольно заползшую в его пещеру, он заодно пытался развеять собственную тоску.
А значит, того, что сулит ещё больше хлопот, он наверняка постарается избежать.
Её расчёт оказался верным?
[...]
Глаза дракона сузились.
Но не потому, что он был убеждён.
А потому, что жалкая тварь в его когтях вместо мольбы о пощаде попыталась торговаться: «Тебе будет невыгодно убивать меня».
[Ха.]
В воздухе прозвучал короткий, надменный смешок.
[Ты сейчас угрожаешь мне? Этой ничтожной жизнью, которая лопнет от одного моего когтя?]
— Не угрожаю… а предлагаю.
Воспоминание о том мгновении, когда её сердце пронзили и она мгновенно умерла, всё ещё было слишком ярким.
Оделли спрятала дрожащие руки за спину и, изо всех сил стараясь выглядеть спокойной, посмотрела дракону прямо в глаза.
— Как видите, я мала и невзрачна. Стоит вам чуть сильнее сжать, и я рассыплюсь.
[...]
— Но я лучше всех понимаю, насколько я слаба. И в этом моё преимущество. Вы не найдёте другой жертвы, которая вела бы себя так тихо и незаметно, как я.
Оделли выставила вперёд собственную «слабость» и «тихость» как оружие.
— Гарантирую: если я умру, сюда приведут человека куда более шумного и куда более надоедливого.
Она выставляла себя самым удобным объектом для игнорирования.
[...]
Дракон, удерживая её на огромном когте, молча смотрел вниз.
Холодный, бесчеловечный взгляд, будто оценивающий стоимость вещи, скользил по ней.
Дрожит от страха, но упорно не отводит глаз, пытаясь доказать свою ценность.
«Дерзко».
Но это маленькое существо действительно отличалось.
Среди сотен жертв, которых он видел прежде, ни один человек не пытался так нагло торговаться с ним.
И в тысячелетней тягучей скуке он впервые за долгое время ощутил нечто похожее на интерес.
Вместо того чтобы пронзить ей шею, он ослабил хватку.
[Ну что ж. Посмотрим, как ты выдержишь.]
И он безразлично швырнул Оделли вниз прямо на кучу мусора на полу пещеры.
Бум…
— Ух…
Оделли, морщась, потёрла ушибленный бок и проглотила стон.
Дракон смотрел на неё сверху, как на насекомое, и тихо предупредил:
[Веди себя так, чтобы не мозолить мне глаза. Притворись мёртвой. Иначе пожалеешь, что распускала свой длинный язык.]
Это не было милосердием.
Это было зловонное обещание — собственными глазами наблюдать, как жертва, пойманная на своих же словах, будет медленно чахнуть.
Дракон, словно утратив интерес, снова свернулся и закрыл глаза.
Оделли долго, не в силах пошевелиться, смотрела на огромное тело, и лишь когда до неё донеслось ровное дыхание, наконец выдохнула с облегчением.
Руки, спрятанные за спиной, всё ещё судорожно дрожали.
«Жива. Пока что».
Но она прекрасно понимала: это вовсе не значит «выжила».
Оделли сидела, обхватив колени, посреди мусорной кучи.
Вдруг ей вспомнился Рудвиль.
«Рудвиль…»
Очнувшись здесь сразу после того, как ей пронзили сердце, она не могла не понимать: её прежнее тело, оставшееся в родном времени, уже давно остыло.
«Он, конечно… думает, что я умерла».
Он сейчас в отчаянии? Обезумел?
Мужчина, который ради её спасения пережил тысячи перерождений.
Который в этой жизни поклялся, что, чего бы ни случилось, состарится вместе с ней.
Стоило представить, какую боль он испытывает, как грудь сдавило.
«…Я должна вернуться».
Как угодно, но найти способ.
Оделли медленно подняла голову и посмотрела на спящего дракона.
Божественный зверь, которому в её эпоху поклонялись как существу, ближе всего стоящему к богу.
«Почему святой зверь живёт в пещере и принимает в жертву человеческих невест — не знаю…»
Но важно было другое.
Момент, в который Оделли оказалась в прошлом, пришёлся сразу после того, как этот дракон пронзил ей сердце.
Тот, кто отправил её душу назад во времени, с высокой вероятностью был будущим Аспеллионом.
«…Значит, если выход и существует, единственный, кто знает ответ, — это Аспеллион».
Пусть сейчас он был высокомерным чудовищем, с которым невозможно говорить, — иных зацепок у неё не было.
«Пока что нужно выжить в этой пещере».
Она окинула взглядом окрестности.
Непомерно огромная и глубокая пещера уходила неизвестно куда.
Но куда страшнее была тишина: несмотря на близость входа, все внешние звуки были полностью отрезаны.
Лишь из глубин тьмы вновь и вновь доносилось неприятное эхо, словно она оказалась внутри пищевода гигантского существа.
«М-м».
Оделли без колебаний отвела взгляд.
Исследовать эту бездну с обычным человеческим телом всё равно что покончить с собой.
Туда лучше не соваться.
«Сначала нужно развести огонь».
Она поднялась и принялась рыться среди вещей, оставшихся от скелетов.
Старый подсвечник, кремень, истлевшие обрывки ткани.
Следы чужих смертей иронично стали её спасительной нитью.
Она разбила старый подсвечник о камень, а острым краем начала высекать искры из кремня.
Чирк, чирк.
Звук раздавался в гулкой тишине пещеры. После нескольких попыток сухой мох занялся огнём.
Когда пламя ожило, она поспешно собрала хворост, положила сверху и осторожно дунула — «фу-у», раздувая огонь.
Маленький огонёк быстро вырос в костёр, оттесняя густую тьму пещеры золотистым светом.
— ...
Оделли грела руки у огня.
«Хорошо. Огонь есть…»
Дальше — место для сна.
Она собрала ветхие, изорванные ткани, в которые были одеты скелеты, и набросала сверху опавшие листья.
Получилось вполне сносное временное ложе.
«Теперь вода».
Оделли поставила золотую чашу под капающую со сталактитов воду.
Это подземные воды, если прокипятить — будет безопасно.
Оставалась еда…
«Может, сделать ловушку».
Она собрала нитки, выдернутые из одежды, и осторожно начала что-то мастерить.
Чтобы выжить. Чтобы вернуться.
Маленькие пальцы суетливо двигались, издавая тихий шорох.
[...]
Аспеллион слышал все эти звуки сквозь сомкнутые веки.
Чёрные глаза приоткрылись, и он уставился на человека, сидящего в свете костра.
Крошечный человек плёл нити в верёвку, перекладывал камни, возводя какое-то подобие конструкции.
Движения были неуклюжими, медленными и, казалось, совершенно бессмысленными.
Словно муравей, который, еле-еле таща крошку размером с себя, воображает, будто делает нечто значимое.
Перед лицом неминуемой смерти она всё равно пыталась обустроить жизнь… такая маленькая, ничтожная, бесконечно слабая, словно свеча на ветру…
«И я якобы должен был влюбиться в такое?»
Он фыркнул.
Ему вспомнилось проклятие, которое люди, сжимая в руках деревянные колья, выкрикивали сотни лет назад:
— Ты влюбишься в человека, и эта любовь приведёт тебя к гибели!
Голос из прошлого был до ужаса отчётливым, но реальность была смехотворна.
«У человеческих заблуждений нет конца».
И они всерьёз верили в это проклятие, принося жертвы.
Что ж, их затянувшийся спор подходит к концу.
Исход был предрешён.
Он закончится его победой, а люди жестоко расплатятся за своё неуместное самомнение.
Аспеллион закрыл глаза.
И погрузился в очень глубокий, долгий сон.
Надеясь, что, когда он откроет их снова, эта дерзкая, крошечная жизнь исчезнет без следа.