/
Том 2
165 из 168
Когда он погрузился в глубокий сон, его сознание опустилось под воду.
И тогда к нему, приняв облик сна, вернулась память о том дне, который невозможно было забыть.
Двести девяносто лет назад.
Отвратительный фрагмент истории — день, когда заносчивые люди навлекли на него унижение.
* * *
В ту ночь траектории звёзд перевернулись.
Это было неизбежное стихийное бедствие.
«Ночь Смены Эпох», которая случается лишь раз в несколько тысяч лет.
Ужасное ощущение, будто сам мир выворачивается наизнанку, накрыло всё тело.
Бесконечная магическая сила, текущая по жилам, в одно мгновение схлынула, словно отлив, а при каждом вдохе горло саднило и першило, будто он глотал металлическую пыль.
Единственный миг, когда абсолют становился уязвим.
Кто бы мог подумать, что эти ничтожества сумеют прочитать даже движение небесных тел и выжидать именно этот момент.
Когда он поднял голову, передо ним предстало море черноты, заполонившее землю.
Люди.
Тысячи, нет, десятки тысяч магов, сбившись, словно муравьи, тянули заклинания.
Грубые, примитивные формулы, вырывающиеся из их ртов, оборачивались десятками тысяч острых игл, вонзающихся в барабанные перепонки.
[Как вы посмели.]
Его рёв сотряс землю, но они не отступили.
В тот единственный зазор, когда врата небес раскрылись, а его сила опустилась на дно, эти ничтожества, сжигая собственные жизни как хворост, вгрызались в него.
Кх-х-х-х-х!
Земля раскололась, разверзнувшись, словно гигантская пасть. В тот же миг его поглотила сырая, тёмная подземная бездна, куда не проникал ни единый луч света.
Раз уж убить нельзя, значит, надо любой ценой запереть.
Трусливая и вместе с тем отчаянная агония.
Невидимые оковы сдавили тело, и с высоты донёсся гул — люди пытались забаррикадировать вход.
И в тот миг, когда исчез последний свет, их предводитель, извергая кровь, выплюнул проклятие.
— Слушай, злой дракон Аспеллион! Ты влюбишься в человека, и эта любовь приведёт тебя к гибели!
В тот момент он почувствовал не столько ярость, сколько смех от абсурдности ситуации.
Любовь? Гибель?
Будучи вдавленным в липкую, омерзительную смесь камня и земли, он даже проникся уважением к их больному воображению.
Умереть из-за любви к людям — существам, не отличающимся от червей, копошащихся в гнилом мясе?
Трудно придумать более изощрённое оскорбление.
Но они были безумны.
Чтобы это нелепое проклятие исполнилось, они ввели всех жителей окрестных деревень в состояние массового гипноза.
«Каждый год приносите одну женщину в невесты «богу», и деревня будет жить в мире».
Он чувствовал, как ложь вползает в слабые человеческие умы.
Они надеялись, что, бросая ему под пасть пищу, однажды он окажется очарован одной из них.
Он расхохотался в кромешной тьме.
[Ну что ж. Попробуйте.]
Его насмешливый голос, пройдя сквозь толщу земли, сотряс всю империю.
[Триста лет. Если к тому дню, когда эта жалкая печать спадёт, я так и не полюблю человека, от вашей империи не останется даже горсти пепла.]
Вы, люди, дорого заплатите за то, что осмелились затолкать меня в подобное место.
Так минуло двести девяносто лет.
На поверхности сменились десятки поколений, и все, кто помнил ужас той ночи, давно обратились в прах.
Пророчество о гибели стало старой сказкой для убаюкивания детей.
Осталось лишь одно.
Пустой, лишённый смысла обычай, передаваемый по инерции, без причины и цели.
— Если каждый год приносить невесту, бог защитит деревню.
Только эта глупая и жалкая вера, словно мох на стенах пещеры, упрямо цеплялась за жизнь.
* * *
[...Ха.]
Аспеллион с тихим вздохом открыл глаза.
Сон был пугающе отчётливым.
Перед ним снова была холодная, влажная пещера.
Реальность, в которой он провёл уже двести девяносто лет заточения.
Похоже, за это время сменилась пора года: запах ветра, сочащегося сквозь трещины в камне, стал иным.
По одному лишь этому он мог читать ход времени.
Месяц.
Прошёл довольно долгий срок.
Для него — лишь миг, но для человека — беспощадное время, на кону которого стоит жизнь.
«Тихо».
В пещере стояла мёртвая тишина.
Аспеллион безразлично уставился в пустоту.
По одному жертвоприношению в год — за двести девяносто лет сюда попали ровно двести девяносто жертв.
Их конец всегда был одинаков.
Кто-то не выдерживал страха и умирал, не протянув и суток.
Кто-то, сорвав голос от криков, погибал от голода спустя несколько дней.
А кто-то сходил с ума от абсолютной тьмы и одиночества и в итоге разбивал себе голову о каменную стену.
Такова была человеческая порода — нелепо слабая и до смешного хрупкая.
«И эта женщина — не исключение».
Двести девяносто первая жертва.
В памяти мелькнуло её дерзкое лицо, когда она предложила сделку, пообещав быть тихой, если её пощадят.
Но на этом всё.
Как бы ни был ловок язык, перед холодом и голодом он бессилен.
Даже самая цепкая жизнь вряд ли выдержала бы месяц.
Она наверняка уже превратилась в остывший труп.
«Назойливый человек исчез, теперь можно наконец спокойно отдохнуть».
Довольный этим выводом, он медленно поднялся, размышляя, куда бы убрать тело, уже начавшее разлагаться.
Но…
[...]
Свет.
На краю поля зрения мерцал свет, который не должен был существовать.
Небольшой костёр всё ещё потрескивал, а перед ним сидел человек, закутавшийся в сшитые звериные шкуры.
Маленький человек был жив.
«Живучая».
Бровь дракона едва заметно дёрнулась с отвращением, какое испытываешь, когда видишь насекомое, которое сколько ни дави, всё равно шевелится.
Среда, в которой она должна была умереть, а она, как таракан, упрямо цеплялась за жизнь.
К тому же…
«…Неужели она жарит на щите?»
Человек перевернул щит вогнутой стороной вверх и поставил его прямо над огнём.
…Она спятила?
После долгого голода лишилась рассудка?
Металл начал казаться ей пищей?
Но приглядевшись, он понял: для безумной она была слишком спокойна.
Тук. Тук.
Она невозмутимо постукивала по щиту, проверяя, равномерно ли распределяется жар.
— Думаю, достаточно.
И положила на щит заранее разделанное мясо серебристой чешуйчатой ящерицы.
Инструмент, который на поле боя должен был отражать стрелы, использовался просто как сковорода для жарки мяса.
Вскоре мясо, отливающее голубоватым серебром, начало прожариваться.
Зашипело, затрещало — запах, незнакомый и резкий, поднялся в воздух.
Жир, закипая на поверхности, попадал в пламя и с шипением взлетал искрами.
Пш-ш-ш-ш.
Излишне громкий звук и насыщенный аромат разрезали затхлый воздух пещеры и заполнили его.
Ноздри Аспеллиона едва заметно дрогнули.
«…Что это».
Запах, которого он никогда прежде не чувствовал.
Слишком чужой, чтобы назвать его приятным, и слишком настойчивый, чтобы проигнорировать.
Оделли, как будто это было привычным делом, достала примитивную посудину из расколотого камня.
В ней были заранее собранные кристаллы соли со стен пещеры и порошок из мха.
Когда она посыпала ими мясо, травянистый аромат вспыхнул, словно от пряностей, и смешался с воздухом.
Запах стал ещё гуще, глубже, настойчиво терзая чуткое обоняние дракона.
Оделли осторожно взяла кусочек и отправила в рот.
— М-м.
Идеально.
По её лицу разлилось неподдельное полное удовлетворение.
Хрум-хрум.
Ест мясо рептилии, сидя на куче мусора, и выглядит при этом настолько счастливой.
Аспеллион холодно взирал на эту непостижимую картину.
Он не мог не спросить.
Что за безумие он вообще наблюдает.
[...Что ты сейчас жуёшь?]