/
Том 2
166 из 168
Внезапно раздавшийся голос ничуть не напугал Оделли.
Она лишь на мгновение перестала жевать и, не вставая, подняла голову, глядя на дракона.
— Проснулись?
И совершенно спокойно продолжила:
— Вы целый месяц даже не шевелились, я уж подумала, что вы в спячку впали.
Спячка, значит.
Он всего лишь на время отсёк собственное сознание, чтобы сократить течение времени.
Формально это и правда напоминало сон, но точнее было бы сказать, он просто перескочил пустоту времени.
И тут его посмели приравнять к низшим существам, которые впадают в оцепенение, не в силах вынести нехватку еды или холод.
Отвратительно.
Но прежде нужно было прояснить кое-что другое.
[Вижу, ты питаешься мусором, подобранным с земли.]
— Я ем жареное мясо.
Мясо.
Под этим «мясом» Оделли подразумевала не что иное, как серебристую ящерицу.
Самую заурядную низшую тварь, которую можно встретить не только в этой пещере, но и на любой дороге.
[С каких это пор трупы ползучих рептилий стали называться «мясом»?]
Трупы рептилий?!
Серебристая ящерица входила в тройку величайших деликатесов мира, в будущем её могли позволить себе разве что самые богатые аристократы.
Вкус — отменный, а главное, это был первоклассный укрепляющий продукт, прекрасно восстанавливающий силы.
Правда, столь высоко ценили её прежде всего из-за редкости: и численность, и ареал обитания были ничтожны, потому цена была какой угодно, какую назовут.
Но…
Дракон смотрел на Оделли так, словно та рылась в отбросах, как бродячая кошка.
[Ясно.]
Взгляд Аспеллиона медленно скользнул по её рукам, по вертелю и по огню.
И, наконец, он сделал вывод.
[Раз охотиться ты не умеешь, вот и перебиваешься тем, что валяется под ногами.]
Нет.
Она вообще-то тщательно выбирала.
«Да что ж такое…»
Оделли стало обидно.
Именно благодаря этим ящерицам она продержалась месяц! Более того, благодаря хорошему питанию её некогда тощее тело начало понемногу наливаться силой.
«В эту эпоху это не считается деликатесом?»
Если подумать, вполне возможно.
По крайней мере здесь, в пещере, их было столько, что ими вполне можно было питаться постоянно.
«А ведь они такие вкусные...»
Немного помолчав, Оделли в итоге махнула рукой и снова принялась за мясо.
Еда ведь ни в чём не виновата.
Дракон молча наблюдал за ней.
[...]
Хоть он и не показывал этого, внутри он был потрясён.
Крошечное, слабое существо без защиты и маны продержалось в этой пещере целый месяц. Питаясь какими-то ящерицами.
За все 290 лет такого не было ни разу.
Все жертвы, которых он видел прежде, были одинаковы.
— О боже, я ни в чём не виновата! Пощадите меня! Я сделаю всё! Хотите — сожгу деревню, только, прошу вас!..
Крики, обмороки, падение на колени с мольбами о пощаде.
— Я не склонюсь перед тобой! Убей меня, тварь!
Иногда безрассудные выпады, заканчивавшиеся тем, что человек рассыпался в пепел.
— Примите моё тело. Да станет плоть моя вашей славой.
Или же слепая вера, внушённая деревенским культом, и поза мученика, добровольно идущего на смерть.
Бывали и те, кто, одержимый глупыми фантазиями, пытался его соблазнить.
Но всё это было для него столь же бессмысленно, как брачный танец птицы или рыбы.
Трусливые, безрассудные, безумные и глупые люди.
Все — скучные. Все — одинаковые.
Привязанность к ним была немыслима, а уж тем более они не заслуживали внимания.
Но…
На этот раз принесённый человек был иным.
Без страха, без покорности — она просто молча сражалась за выживание в одиночку.
С глазами, пылающими решимостью во что бы то ни стало выжить и вернуться.
«Всё что-то мастерит, копошится…»
Разводит огонь.
Плетёт из шкур одежду, готовясь к зиме.
Ставит ловушки, добывая пищу.
Режет, жжёт, что-то сыплет…
Все эти, казалось бы, совершенно бесполезные мелкие действия в итоге давали результат.
И она была вовсе не на грани голодной смерти.
Напротив, она даже немного поправилась и выглядела вполне бодро. И это при том, что она казалась самой хрупкой из всех жертв.
Аспеллион не мог отвести от неё взгляда.
«Долго же она держится».
Интересно, как долго ещё?
Вечно на ящерицах не протянешь.
Почему-то ему стало любопытно, чем всё это закончится.
Как когда смотришь на муравья с оторванной лапкой, который всё равно упрямо ползёт дальше, без особых эмоций, но и оторваться невозможно.
Примитивное любопытство к упрямому инстинкту выживания.
Впервые он задумался: «Что движет этим человеком?»
* * *
С того дня Оделли продолжила свою «работу по выживанию».
Сначала она аккуратно разделала серебристую ящерицу.
Полностью удалила внутренности, отделила мясо и, используя остаточное тепло костра, высушила его до хруста.
Получились заготовки для длительного хранения — вяленое мясо.
[...]
Холодный взгляд вонзался в спину, но Оделли делала вид, что не замечает, и молча переворачивала ломтики.
На следующий день она собрала тёмно-бурые грибы, росшие в трещинах стен.
Это были рудные грибницы, питающиеся магической энергией скал.
В сыром виде они ядовиты, но если ошпарить кипятком, становятся отличным источником питательных веществ.
В каменной чаше она сварила густой, наваристый суп.
А ещё через несколько дней она даже начала охотиться на магических жуков, ползающих по пещере.
Оторвав крылья и жёсткий панцирь, она выдавила прозрачные железы маны. При нагревании и последующем охлаждении они застывали в упругое желе. Текстура была странной, но питательность выше, чем у мяса.
— ...
Оделли жевала прозрачное «желе из жука», но вдруг остановилась.
[...]
Аспеллион, подперев подбородок рукой, смотрел на неё в упор, словно наблюдал за диковинным существом.
Так пристально, что становилось не по себе.
«Да сколько можно пялиться…»
До каких пор он собирается смотреть?
Да, выживание превыше всего, но есть же какое-то человеческое достоинство! Зачем смотреть, как она ест насекомых?
Хотелось крикнуть, чтобы он уже прекратил, но Оделли лишь кашлянула и как ни в чём не бывало пробормотала:
— …Если этого не есть, можно заболеть. Людям вообще-то нужно питаться разнообразно.
Услышав это, Аспеллион наконец заговорил.
[Варить ядовитые травы, желировать насекомых, сушить рептилий и жевать это всё…]
Но в его голосе звучало лишь холодное презрение.
[Вот уж отчаянная возня ради жизни.]
Он усмехнулся.
Мало того что без еды человек умирает, так ещё и, оказывается, если не есть «разнообразно», заболеет.
Даже коровы, жующие придорожную траву, выносливее.
— Я ем не только чтобы жить. Это ещё и вкусно.
[Люди придают значение ощущениям на кончике языка. Ничтожные.]
И всё же, вопреки язвительным словам, его взгляд ни на миг не отрывался от её губ.
Каждый раз, когда Оделли жевала и глотала, взгляд дракона, словно зачарованный, следовал за этим движением.
«Да что с ним такое…»
Она уже не понимала, ест ли вообще.
Как тут игнорировать, когда на тебя так смотрят?
В конце концов она остановилась и осторожно спросила:
— …Эм, а почему вы так смотрите?
[....]
Ответа не последовало.
Но чёрные глаза по-прежнему были устремлены на вертел в её руке.
Оделли на мгновение задумалась.
Неужели… правда?
«Он хочет есть?»
Даже дракон после месяца сна может проголодаться.
Может, из-за гордости он не может сказать это вслух и потому просто смотрит?
Она осторожно предложила:
— Хотите попробовать?
В тот же миг брови дракона судорожно сдвинулись.
[...Что?]