Том 2
176 из 225
Фиолетовый яд, скопившийся на кончиках острых когтей, зловеще поблёскивал.
Лапа замерла в воздухе прямо над головой девушки. От одного лишь дыхания этой отравы кожу начало нестерпимо покалывать.
[Куда делась ящерица? Прячется и скулит из-за затмения? Говори немедленно. Я пришёл, чтобы растворить этого выскочку в луже слизи.]
— …
[Ты что, немая? Тогда и оставлять тебя в живых нет смысла.]
Будто потеряв интерес, золотые глаза жестоко сузились.
Чудовище разинуло пасть.
Размером она была достаточно велика, чтобы проглотить и мгновенно переварить голову Оделли. Тень смерти накрыла её.
«Умру».
В тот миг, когда она крепко зажмурилась…
БА-БАХ!
Из глубины пещеры, подобно взрыву, вырвалась алая вспышка. Вместе со звуком разрываемого пространства густой ядовитый туман мгновенно выгорел дотла.
[Кха-а-ак!]
Чудовище, катаясь по земле, завопило.
Оделли остолбенело смотрела, как обугленная чёрная пантера отлетела на несколько метров.
Из клубов дыма вышла фигура, дрожащая от ярости.
Это был Аспеллион.
Он всё ещё сохранял человеческий облик, но за его спиной миражом поднимался исполинский силуэт дракона.
Однако что-то было не так.
У губ тянулась бледная полоса крови, по бледному лицу стекал холодный пот.
Это была цена за насильственный выброс маны в теле, истощённом затмением, — цена её спасения.
[Откуда тут взялась… какая-то бродячая кошка.]
Аспеллион, выплюнув кровавую слюну, зарычал.
[Заполз в мои владения и воняет.]
[Ха! Ящерица, а вид у тебя и впрямь паршивый!]
Чёрная пантера мгновенно учуяла его слабость и мерзко расхохоталась.
Из тела твари вновь хлынул смертельный яд.
[Твоё хвалёное пламя и магия на этот раз бесследно растворятся перед моим ядом!]
В одно мгновение пантера оттолкнулась от земли и рванула вперёд.
Пламя дракона и смертельный яд.
От столкновения двух высших хищников пещеру сотрясло так, будто вход вот-вот рухнет.
ХРУСТ! БАХ!
При обычных обстоятельствах этот бой даже не состоялся бы.
Но сейчас у Аспеллиона почти иссякла магия, он экономил даже на защите, бросая всё в атаку.
И в тот миг когти, пропитанные ядом, скользнули в его слепую зону.
В конце этой траектории была Оделли — парализованная и не способная пошевелиться.
[!..]
Она могла лишь оцепенело смотреть, как когти несутся прямо к ней.
Оделли, захлёстываемая глухим бессилием, невольно зажмурилась.
И тогда…
ПУХ!
Раздался глухой, тяжёлый звук.
— ?..
Боли не было.
С трудом открыв глаза, она увидела перед собой кромешную тьму, словно весь свет и шум мира были поглощены.
Перед ней, тяжело дыша, возвышалась широкая спина.
Аспеллион принял удар на себя, заслонив её.
— Аспеллион!
Глаза Оделли широко распахнулись.
Дракон был ранен. Из-за неё.
Тревога уступила место растерянности.
«…Почему?»
Он — тот, кто презирал и ни во что не ставил людей, — принял яд своим телом вместо неё.
Плечо Аспеллиона было разорвано, рана мгновенно окрасилась в фиолетовый и начала выгорать.
Это была не обычная рана. Смертельный яд, разъедающий даже кости, растекался по сосудам.
Но Аспеллион, словно не замечая боли, когда плоть плавилась, одной рукой вцепился чудовищу в загривок.
Его глаза налились алой безумной яростью.
[На колени.]
Драконье слово.
Абсолютный приказ, которому невозможно противиться.
По телу чудовища прокатился звук сминаемых костей.
ХРРРУСТ.
[К-кх… кхааа!..]
Чёрная пантера, захлёбываясь кровью, была вдавлена в землю.
Как бы ни ослаб дракон, первородную иерархию превзойти было невозможно.
«Так вот на что был способен живой дракон в эту эпоху…»
Оделли впервые по-настоящему это осознала.
До сих пор она видела лишь поднятое из мёртвых тело.
Всё это время Аспеллион просто играл с ней, сдерживая силы.
Он, как мусор, швырнул потерявшую сознание пантеру ко входу в пещеру.
Глухой удар.
Всё вокруг стихло.
Ядовитый туман рассеялся, и дракон медленно повернулся к Оделли.
С его разорванного плеча стекали вперемешку тёмная кровь и фиолетовый яд.
Но он не стал заниматься раной.
Вместо этого одним движением очистил руку от яда и грубо приподнял Оделли за подбородок.
Его взгляд опасно мерцал, лишённый остатков разума.
[…Ха… ха.]
Оскорбление от того, что ничтожное существо посмело ранить его, больше не имело значения.
Его сводила с ума сама мысль о том, что этот хрупкий человек мог быть уничтожен.
Сердце разрывалось от осознания опасности, которой она подверглась. Это был ужас, сравнимый с крушением основ мира.
«…Отвратительно».
Это неконтролируемое чувство, предательство тела по отношению к собственной воле, вызывало яростное отвращение.
Тяжело дыша, он большим пальцем провёл по её губам.
Горячая кровь из его глубокой раны размазалась по её бледной щеке. Будто несмываемое клеймо собственности.
— Аспеллион, рана…
[Неважно.]
Он грубо оборвал её, низко зарычав.
Абсолютная привязанность, которую невольно заложил Рудвиль, смешалась с драконьей высокомерной жаждой обладания, выжигая остатки разума.
[Запомни, человек.]
Его глаза сверкали так, будто готовы были поглотить её целиком.
[Твоя жизнь больше не принадлежит тебе. Это значит, что ни жизнь, ни смерть, ни даже ранение не позволены тебе без моего разрешения.]
Это было не просто предупреждение.
Моя территория. Моё имущество. Моя игрушка.
Это был леденящий упрёк за безрассудство — попытку сломаться без согласия хозяина.
Аспеллион пристально всматривался в дрожащие под его рукой глаза.
[Ты…].
Льдисто-голубой.
Говорили, цвет прозрачного льда, отражающего небо…
Бесполезное определение вновь и вновь всплывало в сознании.
[…Как тебя зовут?]
Для него имя было всего лишь языковым инструментом классификации.
Спрашивать имя у людей, которые для него не важнее камней на дороге, было бессмысленно.
Но Оделли стала первым «исключением», разрушившим все его правила.
— Теперь, когда вы увидите что-то маленькое, я буду первой, кто придёт вам на ум.
Это дерзкое пророчество, врезавшееся, словно проклятие, зазвенело в ушах.
Да. Проклятие.
Именно поэтому он должен был убедиться.
Узнать, что за существо это маленькое, белоснежное создание, пошатнувшее его мир.
— Моё имя?
Оделли моргнула и тут же быстро сообразила.
Дракон спросил имя.
Это был безусловно положительный знак — шанс прочно закрепить своё существование.
Она не собиралась его упускать и сразу приготовилась ответить.
Но…
— Моё имя…
В тот же миг.
Зззик.
Она почувствовала, как слоги буквально рассыпаются у неё во рту.
Её имя так и не сложилось в звук, оборвавшись в пустоте.
Оделли нахмурилась.
«Голос сел?»
Она попыталась ещё раз, отчётливо выговаривая.
— Я О…
Но результат был тем же.
В момент произнесения имя словно стирали ластиком, оно белёсым дымом исчезало.
Звук выходил.
Но сам мир отказывался признавать существование этого слова.
«А?»
По спине Оделли стекла холодная струйка пота.
Что-то было не так.
[Что ты делаешь?]
Аспеллион холодно спросил.
Для него она выглядела лишь человеком, который мнётся и беззвучно шевелит губами.
Оделли вцепилась в горло.
Словно невидимая рука сжимала связки, ни единого звука.
Перехватило дыхание.
Это было не просто магическое ограничение.
Это была куда более тяжёлая и подавляющая сила — принуждение самого мира.
И всё же, с огромным трудом, между губ вырвался один-единственный звук.
«Дел».
Осколок имени — единственный слог, который этот мир позволил.
А затем язык эпохи сам добавил окончание.
«…-ла».
— …Делла.
Как злая шутка судьбы — единственное имя, которое она могла произнести.