Том 2
185 из 225
Одного лишь умения угождать дракону было недостаточно — неизвестно, когда вообще представится шанс сбежать.
К тому же, раз он дошёл до того, что надел на неё кандалы, существовала опасность, что, успокоившись мыслью «она стала моей», он запечатает её ещё глубже.
План требовал полной переработки.
«Нужна жёсткая шоковая терапия».
Разорвать это безумное кольцо одержимости способно, как ни парадоксально, лишь одно — страх утраты.
Если здесь, в прошлом, она окажется в смертельно опасном состоянии, которое уже невозможно исправить?
Если она встанет на пороге смерти — Аспеллиону придётся сделать выбор.
Оставить её рядом, пусть даже в виде трупа, или же отправить обратно в исходный мир, чтобы спасти.
«Даже если мне придётся умереть».
Мощная шоковая мера, способная оборвать эту безумную привязанность.
Голубые глаза Оделли холодно потемнели.
Время создать повод для расставания, перед которым не устоит даже дракон, пришло само собой.
Но Аспеллион истолковал эту холодную решимость всего лишь как отчаяние и смятение, вызванные кандалами.
[В этой неприятной ситуации виновата ты.]
— …Что?
Обвинение без всякого предупреждения было брошено в Оделли.
— Моя вина?
[Это ты скормила мне те куски мяса. Навязала мне свои ничтожные человеческие привычки и затуманила мои возвышенные чувства.]
Он грубо сжал ладонью её щёку.
Их взгляды сплелись в неизбежной, тягучей схватке.
[Твоё присутствие пробудило во мне ненужное «милосердие» и пробило «трещину» в моём идеальном и скучном мире.]
Аспеллион схватил её за плечо так, словно собирался раздавить, и резко притянул к себе.
Он был уверен.
Эти маги-крысы учуяли запах и полезли сюда потому, что он, реагируя на Деллу, допустил крошечную эмоциональную дрожь — брешь в магии.
И главное.
Самый решающий момент, сделавший его слабым.
Это было ограничение, оставленное в нём тем человеческим самцом — «мужем» Деллы, оставшимся в будущем.
Ночь полного лунного затмения.
Аспеллион отчётливо помнил тот чуждый и мощный «волевой импульс», который тогда вломился в его сознание.
— Не смей посягать на мою женщину.
Леденящее вторжение.
Как вообще воля жалкого человека могла сковать трансцендентного дракона?
Причина смутно угадывалась.
С высокой вероятностью…
«Потому что у нас одна душа».
Даже с присущим ему запредельным высокомерием вывод был очевиден.
Тот наглый человек — не кто-то другой. Это он сам, в далёком будущем, перескочивший через бесчисленные эпохи.
Он издал сухой горький смешок.
Он, будущий, выбирает перерождение в человека?
Добровольно становится жалким и слабым существом?
Отказывается от бессмертия, принимая на себя боль смертных?
Зачем?
«Из-за тебя».
Из-за этой маленькой женщины перед ним — Деллы.
Ради неё он будет готов отбросить своё великое могущество и натянуть на себя убогую человеческую оболочку.
Значит, он действительно сойдёт по ней с ума.
[Ты посмела заставить великого дракона беспокоиться о букашке.]
— !..
[Ты должна ответить за это. За всё происходящее.]
Ты сделала меня слабым, значит, расплачивайся.
Наглое, абсурдное требование.
Глядя на Оделли с усталым, отвращённым выражением, Аспеллион усмехнулся.
И, склонившись к её уху, прошептал, почти как пророчество:
[Но не бойся.]
— ...
[Даже если я потеряю из-за тебя рассудок, я не позволю себе сломаться или погибнуть из-за тебя.]
В его взгляде вспыхнула ослепительная дерзость.
Высокомерие существа, которое ни разу не сходило с вершины пищевой цепи.
[Я выйду отсюда и воздвигну королевство для тебя. Растопчу все человеческие империи, сложу их к твоим ногам и построю для тебя самую безопасную и роскошную клетку в мире.]
План стереть имперские земли с карты и полностью истребить людей был отброшен.
Аспеллион решил оставить в живых лишь небольшую, полезную часть, чтобы использовать их как рабов.
Рабов королевства для Деллы.
[Так что ты будешь жить рядом со мной вечно, искупая вину за то, что сделала меня слабым.]
Это было проклятие, облечённое в слова.
Но под этим удушающим давлением в глазах Оделли вспыхнуло нечто чужеродное.
Аспеллион вновь грубо сжал её щёку, предостерегая:
[Так что сиди здесь тихо и не дёргайся. Если не хочешь сдохнуть от шальных заклинаний, которыми они будут палить.]
Для Аспеллиона человеческие маги не представляли угрозы.
Он боялся лишь одного — что в этой суматохе Оделли сбежит или, по злой случайности, пострадает.
Именно поэтому он запер её в самом глубоком и безопасном месте, да ещё и заковал в кандалы.
Оделли скрыла выражение лица и, как всегда, спокойно ответила:
— …Хорошо. Я буду сидеть здесь тихо.
Тем самым голосом, с которым она прежде твёрдо заявляла дракону, что не прочь смирно сидеть, лишь бы сохранить жизнь.
Голосом человека, который дорожит собой.
Услышав именно тот ответ, которого ждал, Аспеллион наконец удовлетворённо изогнул губы.
Он наклонился и запечатлел долгий поцелуй на её лбу.
[Хорошо. Умница.]
Чмок.
Влажный звук поцелуя эхом разнёсся по пещере.
Но он не отстранился сразу.
Делла сидела рядом, покорно, прикованная кандалами, без пути к бегству, полностью под его контролем.
Он скользил по ней липким, навязчивым взглядом, словно разглядывал драгоценный экспонат своей коллекции.
[С самого начала стоило вести себя так.]
Его большой палец медленно провёл по её губам.
Казалось, время остановилось — в пещере повисла вязкая, сонная, удушающая тишина.
И вдруг Аспеллион поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы этот идеальный миг длился вечно.
* * *
С того дня Оделли зажила на удивление обыденной жизнью.
До решающего дня нельзя было совершать глупостей, которые вызвали бы у дракона подозрения.
Под покровом обманчивого мира она разыгрывала роль идеальной пленницы и покорной жертвы.
[Ешь.]
Аспеллион, сидя за столом, толкнул к ней тарелку с только что зажаренным мясом и овощами.
Похоже, он подглядел за тем, как она готовит, и довольно сносно это повторил.
— …Вы сами готовили?
Глаза Оделли округлились.
На этот раз это была не игра — она действительно удивилась.
[Человеческое тело слишком слабое. Морить тебя голодом я не собираюсь.]
Скрестив руки, Аспеллион произнёс это так, будто сделал великодушное одолжение.
[Ты что, решила, что я извращенец, который и кандалы наденет, и готовить заставит?]
Хотя, вообще-то, само наличие кандалов уже тянуло на извращение.
Не понимая, что в его поведении — забота или же одержимость коллекционера, ухаживающего за собственностью, Оделли с неуверенным видом села напротив.
[Ха-ха! А этот салат я сам собрал для хозяйки! Говорят же, что люди болеют и мрут, если не едят всякую траву?]
Погладив Мира по голове, хваставшегося добычей, Оделли молча взяла ложку.
И тут…
Дзынь.
Звук, доносившийся с тарелки Аспеллиона, неприятно резанул слух.
Оделли невольно подняла глаза и замерла.
Он с поразительной точностью вылавливал из своего рагу руа — красный корнеплод, который сам же положил туда для неё.
[...]
Он морщился так, будто это был сильнейший яд, и аккуратно отодвигал кусочки руа на край тарелки.
— …Вы привередливы в еде, — невзначай заметила Оделли.
Он дёрнулся и замер с ложкой в руке.
[Привередлив? Я?]
— Это полезно для здоровья. Почему вы его убираете?
[…Вера в то, что поедание травы укрепляет тело, — удел немощных людишек.]
— Но на вкус ведь неплохо?
[На вкус как земля.]
— ...
[Отвратительно. Как будто жуёшь раздавленную грязь. Ешь сама и выздоравливай.]
С выражением искреннего отвращения он переложил кусочки руа в тарелку Оделли.
Она молча смотрела на это.
Это была единственная еда, которую когда-либо отвергал Рудвиль — человек, который в остальном дочиста доедал даже самую скудную похлёбку на поле боя.