Том 2
186 из 225
Оделли вдруг вспомнила те времена, когда Рудвиль ещё был рыцарем.
— Почему у тебя такое лицо?
— ...На вкус как земля.
— Это полезно, так что просто ешь.
— ...Я правда должен есть грязь, чтобы быть здоровым?
— Ешь, пока я не принесла тебе ведро настоящей земли.
Рудвиль, который никогда не был привередлив и молча глотал всё подряд, именно с руа мучился так, как никогда прежде.
Единственная еда, из-за которой он делал такое выражение лица.
В те времена, когда они были бедны и о дорогих ингредиентах нельзя было и мечтать, руа росла повсюду, и Оделли готовила её так часто, что она обоим надоела до чёртиков.
Рудвиль впихивал её в себя через силу, боясь обидеть её даже мимолётным жестом, и Оделли всегда было не по себе от этого воспоминания. Поэтому в этой жизни она никогда не показывала и не давала руа Рудвилю…
«Почему у тебя сейчас точно такое же лицо?»
Глядя на его до странности аккуратные движения, с которыми он выбирал руа из тарелки, Оделли почувствовала, как сердце леденеет.
«Остальные овощи он ест нормально».
Точнее, он ел абсолютно всё без разбору.
Кроме руа.
Оделли крепко сжала ложку.
«У руа очень специфический вкус, она многим не нравится».
Наверное, дело только в этом.
Если выстроить в империи всех людей, которые ненавидят руа, наберётся добрая половина населения. Она пыталась так думать, но однажды возникшее сомнение не утихало, продолжая терзать её даже глубокой ночью.
* * *
В пещере стояла мёртвая тишина, но Оделли долго ворочалась, не в силах уснуть.
Дело было не только в путанице мыслей.
Лодыжка, стянутая кандалами, пульсировала болью.
Какой бы магической ни была защита, она не избавляла от физической боли — от холодного металла, трущегося о кожу.
— Угх…
Она тихо застонала, потирая щиколотку, когда неподалёку Аспеллион, спавший в истинном облике, зашевелился и приподнялся.
[…Почему не спишь и шуршишь?]
В темноте сверкнули глаза хищника, полные раздражения.
Оделли вздрогнула и натянула одеяло.
[Дай сюда.]
Он уже привычно принял человеческий облик, грубо откинул одеяло и схватил её за лодыжку.
Место, где кожа соприкасалась с кандалами, покраснело и опухло.
Нежная кожа не выдержала холода металла и трения.
[…Почему сразу не сказала?]
— ...
[Тц. Вечно с тобой хлопоты.]
Щёлкнув языком, он одним движением залечил ссадины исцеляющей магией.
Оделли решила, что на этом всё и закончится.
Но предмет, который Аспеллион извлёк из воздуха, оказался неожиданным.
Дорогой шёлковый платок.
Он без колебаний разорвал мягкую ткань на длинные полосы, опустился перед ней на одно колено и сказал:
[Не двигайся.]
Грубоватыми, но осторожными движениями он просунул ткань между кандалами и кожей, тщательно проложив её так, чтобы холодный металл не касался ноги напрямую.
[Кожа у тебя что, из бумаги сделана? Вот ведь…]
Ворча, он завязал узел так, чтобы тот не врезался в кожу, вывернул его наружу.
А затем, закончив, накрыл её лодыжку своей большой ладонью.
— ...
Тепло.
Высокая температура тела дракона тяжело и густо просачивалась в больное место.
Он долго держал её ногу, будто ожидая, пока утихнет боль.
Хотя магия уже давно всё исцелила.
Оделли молча смотрела на его руку.
Кандалы, подложенный шёлк и поверх всего этого тёплая ладонь.
— Твоя нога… Почему ты не сказала раньше?
— П-подожди, Ру! Ты что делаешь посреди дороги?!
— Если подложить ткань, станет легче.
Когда Оделли в прошлом натёрла пятки новыми туфлями, Рудвиль, не колеблясь, опустился на колени прямо на дороге, развязал свой галстук и обмотал им её ноги. И точно так же согревал их своими большими руками, пока боль не прошла. Как сейчас.
[В следующий раз надо будет подумать о материале кандалов. Раз уж у тебя такая никудышная износостойкость кожи…]
— ...
Дрожащим взглядом она посмотрела на Аспеллиона.
Этот надменный дракон, стоящий перед ней на коленях и лечащий её лодыжку.
Ты… кто ты?
Или это я схожу с ума от тоски по нему?
Стоит лишь заметить хоть что-то знакомое, и образ Рудвиля сам собой всплывает в голове?
[Тебе не надоело? Снова этот взгляд…]
Этот взгляд?
Оделли поспешно коснулась уголков глаз.
Ей показалось, что, вспоминая Рудвиля, она, должно быть, смотрела с тоской или вот-вот готова была расплакаться.
Аспеллион, всё ещё стоя на колене, некоторое время внимательно смотрел на неё снизу вверх, а затем заговорил:
[Скажи. Чужестранка из иного мира. Какой ты была на самом деле? Не эта оболочка — твоё настоящее тело.]
Его цепкий взгляд скользил по её коже, словно он был готов содрать эту оболочку, лишь бы добраться до сути души внутри.
[Оно тоже было таким же хрупким, как бумага?]
Оделли отвела взгляд и плотно сжала губы.
Она не хотела давать ему никакой информации о себе. Она прекрасно знала: знания о будущем нельзя разглашать, а любая информация — это слабость.
— Вы же видели… в зеркале.
[И что можно понять, глядя на оболочку, из которой уже ушла душа?]
— …Даже если скажу, для вас это не будет иметь значения.
[Имеет или нет — решаю я. Говори.]
Под напором Аспеллиона Оделли наконец сдалась и тихо заговорила:
— Цвет волос и глаз не отличался от нынешнего.
[Ещё.]
— Рост… возможно, был выше. Я смотрела на мир с более высокой точки. Кожа — бледная, температура тела всегда низкая. Даже летом руки и ноги мёрзли, мне всегда нужно было тепло.
[Дальше.]
— …Особых пристрастий не было. Я просто любила тёплый чай и маленькие, блестящие вещи. Самую обычную, тихую жизнь.
[И это всё?]
Он недовольно сжал её лодыжку, подгоняя.
Оделли вздохнула и начала выбирать те детали, которые не нарушали бы причинно-следственные связи.
— Вы постоянно говорите, что я как бумажная, но сейчас я намного здоровее, чем тогда.
[Здоровее? Это?]
Аспеллион фыркнул, не веря своим ушам.
Это слабое тело, которое страдает от прикосновения железки, здоровее её настоящего тела?
[Да кем же ты тогда была? Туманом, который рассеется от одного порыва ветра?]
Вопрос был насмешливым, но Оделли не стала возражать.
— Почти.
Она умерла, не дожив до тридцати.
И, имея тысячи шансов, так и не выжила.
К тому же ей внезапно пронзили сердце, и она провалилась в прошлое…
— Возможно, я была даже слабее. Слишком хрупкой… словно небо меня ненавидело, такая уж мне досталась судьба.
По правде говоря, величайшим несчастьем в жизни Рудвиля было встретить её.
И для дракона всё было точно так же.
Оделли почувствовала жар его ладони на своей лодыжке и прикусила губу.
Еда, лечение ран, шёпот о том, что она станет его единственным человеком, — всё это было тщательно продуманной приманкой.
Но разве дракону подобает так легко попадаться на столь жалкую «доброту»?
Нет, слово «попался» здесь не подходило.
— …Я собиралась вас использовать.
От этого внезапного признания даже дракон растерялся, его глаза широко распахнулись.