/
Основная история
18 из 32
— Ты, наверное, помнишь себя уже сильным. Но когда ты был совсем крошечным, новорождённым, ты был очень слаб. Родился раньше срока, весил мало, и плач у тебя был тихим…
Джоанна коротко вдохнула.
— …Поэтому предыдущая королева решила: этот ребёнок наверняка будет убит Антоном, у которого от природы жестокий характер.
Доминик прекрасно понимал, что означают её слова.
— Прежний дворец Монт тоже принадлежал фавориту. Единственному мужчине, которому предыдущая королева отдала своё сердце. Ребёнка, которого она получила от этого мужчины, королева не хотела терять. Поэтому поступила так.
— ...
— Официально второй ребёнок предыдущей королевы родился мёртвым. Но вот он здесь… вырос… вырос слишком хорошо…
Джоанна словно не могла продолжать из-за подступивших к горлу слёз. Она на мгновение крепко зажмурилась, а затем открыла глаза.
— Я думала, стоит ли говорить. Но ты никогда глубоко не размышлял о том, что тебе дано. Для тебя безусловное значение имело то, что тебе поручили, а не то, правильно это или неправильно. Это удел того, кто подчиняется. Король не должен быть таким. …Однако, принц.
— ...
— Теперь ты сам начал сомневаться, размышлять и принимать решения. Да. Это был несправедливый приказ. И то, что сильный спокойно смотрит на страдания слабого, — неправильно. Я не знаю, что именно тебя изменило, но как служанка предыдущей королевы и как та, кто тебя вырастила, я безмерно этому рада.
— Матушка.
— Теперь выбор за тобой. Сам размышляй и сам решай. Как ты уже начал делать.
— …Спасибо, что вырастили меня. Я никчёмный сын, который даже толком не приходит вас навещать, но я всегда помню о вас.
Как бы Джоанна его ни растила, как бы ни скрывала до сих пор, что он королевской крови, — Доминик не винил её.
Он знал, что это было лучшим из возможного. Даже если выбор оказался ошибочным — она всё равно оставалась его матерью.
Джоанна улыбнулась, глаза её блестели от слёз.
— …И где ты научился так без конца обламывать стебли?
«Глупость, конечно... но когда я так делаю, на душе становится чуточку спокойнее. Мне вечно... никак не удаётся обрести покой…»
* * *
Время шло. Прошло довольно много времени. Многое изменилось.
В храме каплю крови Доминика пустили в драконий кубок и признали: он принадлежит к королевской крови.
Таким образом кровь Хемона II на его кинжале перестала быть преступлением.
Вся страна ликовала.
«Носитель благословения, герой эпохи Доминик Регенон на самом деле оказался членом королевской семьи. Драконье пророчество, записанное ещё на заре основания государства, исполнилось. Новый король убил тирана Хемона II и свершил священное пророчество».
Это была история, подобная легенде, перед которой все могли лишь благоговеть.
Доминик, несмотря на безумную занятость, каждую ночь приезжал во дворец Монт и подолгу там оставался.
Люди, видевшие это, перешёптывались:
— Почему он каждый день ездит туда?
— Разве это не то место, где убили короля? Наверное, пытается привести мысли в порядок.
— А куда делась хозяйка того дворца?
— А, об этом? Одни говорят, что она сбежала, другие — что король её отпустил. А ещё… говорят, будто он убил Хемона II из любви к этой женщине. Говорят, Хемон II тоже влюбился в неё с первого взгляда, она ведь красавица. Говорят, и прежние стражи все в неё влюблялись…
— Что за чушь. Если бы дело было в этом, он должен был бы держать её рядом с собой, а не отпускать.
— И то верно.
Однажды один из рыцарей ордена Регенона, долго находившийся в отпуске, пришёл к королю.
Высокая женщина с загорелым лицом.
После её ухода король отменил все дела и направился прямиком во дворец Монт.
Для короля, который никогда не пропускал ни одного пункта расписания, что бы ни происходило, это было беспрецедентно.
Люди, видевшие его по дороге во дворец Монт, говорили, что лицо короля было очень мрачным.
Что случилось?
Не знаю.
* * *
Тень мужчины то вытягивалась, то сжималась вслед за колеблющимся пламенем свечи.
В библиотеке пахло давним одиночеством.
Здесь было тихо и уединённо, словно буквы и мысли на протяжении долгого времени срастались друг с другом.
Доминик стоял, прислонившись к стене, и перелистывал 『Об утрате』 страницу за страницей.
Книга, которую он открывал бессчётное количество раз, уже выцвела.
Привычные строки, которые он почти выучил наизусть, сегодня казались чужими.
Каждую ночь Доминик думал об Адельхайд, которая столько лет провела в этом месте, и читал книгу снова и снова.
Но той, кто здесь была, больше не было.
«Капитан… нет, ваше величество. Мы благополучно добрались до гор Времени. Её высочество вошла внутрь».
Воспоминания вторгались в жизнь. Он думал о том, что должен был хотя бы сказать ей несколько ничтожных слов утешения, сделать хотя бы одно жалкое признание.
Он предполагал, что может больше никогда её не увидеть, и всё же не сделал даже этого.
«Я ждала снаружи. Ждала, ждала очень долго, но её высочество так и не вышла. Провизии, которую она взяла с собой, хватило бы максимум на неделю. Уже прошло больше».
Было то, чего Хезер не знала.
Горы Времени названы так не случайно.
Внутри горы внешнее время теряет смысл.
Когда сам Доминик входил в горы Времени, для него прошли всего два дня, а для тех, кто оставался снаружи, — десять дней и ещё три.
Но Доминик по древнему указу драконов хранил молчание обо всём, что касалось гор Времени.
«Вероятно, она умерла. Прошло уже полтора месяца».
Было то, чего Хезер не знала.
Если бы Адельхайд умерла до того, как сняла благословение, — всё уже давно стало бы «несуществующим».
Доминик Регенон может войти в горы Времени.
Он может проверить: сняла ли Адельхайд благословение, потерпела ли неудачу, умерла или жива.
Если она ещё не закончила начатое, он мог бы помочь ей — как угодно, чем угодно.
Но он был королём. Должен был оставаться на месте. На нём лежала ответственность, были дела, которые он обязан был совершить.
Бессилие. Неопределённость.
Можно ли быть просто человеком прежде, чем быть рыцарем короля? И можно ли быть просто человеком прежде, чем быть королём? Когда на тебе лежит так много обязанностей, можно ли просто следовать только своему разуму как субъекту?
Растерянный взгляд остановился на подчёркнутой строке.
[Всё прекрасно оттого, что не сбылось.]
Раньше это были просто буквы в книге.
Теперь строки, которые она когда-то подчеркнула, пронзали грудь до боли.
Доминик медленно перелистнул страницу.
[В этой эпохе есть угнетение, есть насилие, есть утрата. И есть покоряющийся человек. Однако ни у кого нет права судить, верно ли это безропотное подчинение или ошибочно.]
Разве не он сам судил о правильности её покорности?
[Лишь когда внутри селится безграничная пустота, человек наконец осознает смысл мышления. Правое и неправое преследуют одну-единственную цель — заставить человека мыслить. Здесь нет ни морали, ни высоких идеалов.]
Разве он не рассуждал о правильном и неправильном? О морали и высшей цели?
[Именно потому, что душа обнажена, она чиста; именно потому, что существо слабо, оно ближе к своей сущности. Самое ничтожное и малое порой оказывается ближе всего к изначальной форме. Лишь достигнув её, мы преодолеваем смерть. Смерть — …]
Разве он не рассуждал о сущности и смерти?
[Всё прекрасно оттого, что не сбылось.]
Теперь он не мог рассуждать ни о чём.
Ничего не знал.
Всё это время он стоял на месте. Думал, что движется вперёд, а на самом деле застыл. Застоялся.
Не сомневался, не размышлял, не принимал решений — просто стоял. Заключённый в собственный мир.
Теперь он стоял на распутье у выхода из него. Протягивал руку, но некого было коснуться. Шевелил губами, но некому было слушать.
С самого начала и до конца он был глуп.
Когда-то у него появились слова, которые хотелось ей сказать. Он все их проглотил и отвернулся.
И только теперь, наконец, надеясь, что поздно, но не слишком поздно, он говорит:
«То, что вы чего-то не знаете, не означает, что этого не существует.».
Я хочу, чтобы ваша жизнь была жизнью, в которой ничего не сбылось. Жизнью из несбывшихся воспоминаний.
Если воспользоваться вратами по королевскому праву, время в пути сильно сократится.
Хотя бы одну неделю.
Если удастся выиграть хотя бы неделю — он сможет. Если же потребуется больше недели, он немедленно откажется от попытки и вернётся.
Потому что он король. Это было самое большое решение, которое он мог позволить себе принять.
Горло будто сдавило.
Возможно, Адельхайд уже встретила вечную смерть после того, как сняла благословение.
Но Доминик чувствовал: он не выдержит, если хотя бы не увидит её тело своими глазами.
Если просто оставить всё как есть — всю оставшуюся жизнь он будет жить в сожалении.
Надо было сказать хоть одно ничтожное слово утешения. Хоть одно жалкое признание.