/
Основная история
23 из 32
Он бежал не останавливаясь. Вслед за ним стремительно прокручивалось время, и лишь последние мгновения её жизни следовали за Домиником.
«Адельхайд, где ты была? Я пришёл сюда, а ты в таком виде».
«В... в библиотеке, я была в библиотеке. Если бы вы предупредили о своём визите, я бы подготовилась заранее».
«Зачем ты здесь? Это твоя единственная обязанность, и если ты даже с этим справиться не можешь, то какой смысл тебе здесь находиться?»
В одной из жизней она умерла по абсолютно нелепой причине.
«Ваше величество, что с вами? За что… за что вы так со мной? Разве я сделала что-то не так!..»
«Иди сюда».
«О-опустите меч, прошу вас. Мне страшно. Мне страшно, ваше величество».
«Если ты не идёшь ко мне, значит, я должен идти к тебе».
«Скажите хотя бы, в чём, в чём моя вина. Я ведь ничего не…»
«М-м. Вот именно поэтому. Потому что ты ничего не делаешь. Мне скучно. Адель, иди скорее».
В другой жизни она умерла вообще безо всякой причины.
«Адельхайд, у меня сегодня паршивое настроение».
«...»
«Этот ублюдок, сука… ах, блять…»
«...»
«Чёртово пророчество. Неужели ты думаешь, что я позволю какой-то херне вроде этого управлять мной?»
«...»
«Адель, моя наложница, иди сюда. Живо».
В иной жизни она умерла лишь потому, что у короля было дурное настроение.
«Дрянь, ты хоть понимаешь, что натворила?»
«...»
«Зачем ты это сделала? Ты ведь из королевского рода Хенбург? Затаила обиду и решилась на убийство?»
«...»
«Тебя всё равно казнят. Если хочешь умереть хотя бы относительно безболезненно, отвечай честно».
«Я убила его, потому что он ублюдок».
«Что?»
«Убила, потому что он конченый ублюдок. Захотела и убила. Просто скорее отправляй меня на плаху».
А в одной из жизней она умерла, потому что сама убила короля.
И Доминик снова увидел «человека». И увидел самого себя, стоявшего подле неё.
Перед лицом «увиденного» он вспомнил слова Адельхайд.
«В прошлой жизни, когда Антон убивал меня, ты стоял рядом».
Под мечом Антона Адельхайд сидела на полу, дрожа всем телом. На её бледном лице не осталось ни капли крови.
Антон с довольным видом усмехнулся и спросил у стоявшего подле него Доминика:
«Капитан Регенон, ты ведь тоже слышал? Скольким мужчинам моя наложница за это время подарила свою улыбку. И что стало с этими мужчинами».
Доминик не произнёс ни слова. Он лишь молча отвёл взгляд.
Антон, словно ожидая именно такой реакции, коротко усмехнулся, кивнул и продолжил:
«Верю, что мой любимый рыцарь так бы не поступил. Вся вина лежит на Адель. Не так ли?»
Доминик снова ничего не ответил.
«У тебя было бесстрастное лицо. Ты смотрел на меня так... будто перед тобой пустое место».
На лице Доминика действительно не было ни единой эмоции.
Из-под занесённого острейшего клинка Адельхайд смотрела на Доминика. Она всматривалась в него, будто пытаясь найти хоть осколок каких-то чувств.
Дрожащими голубыми глазами она судорожно ловила детали его равнодушного лица — снова, и снова, и снова... А затем медленно моргнула, её губы исказились в болезненной гримасе, веки нервно задрожали, и слёзы скатились по щекам.
Но даже в самый последний миг взгляд Доминика так и не обратился к ней.
Тогдашний он не видел этих слёз, покрывавших её юное лицо.
«Ты ведь этого не помнишь?»
Адельхайд.
Теперь я наконец узнал. Узнал слишком поздно. И не знаю, какие слова можно добавить к тому, что уже невозможно изменить.
Я не могу найти ту тебя — ту, которой нет ни в могиле, ни в людской памяти.
Что же он сам наговорил той, что жила, похоронив в своём сердце столько боли?
Густая волна чувств, которую невозможно было сдержать, сотрясла всё его существо.
В глазах жгло, а к горлу подступил ком. Казалось, кто-то разжёг у него в груди неугасающий пожар.
Ничего подобного он не испытывал за всю свою жизнь и никогда не думал, что испытает.
Когда-то он рассуждал перед Адельхайд о способности мыслить и говорил об унижении. Рассуждал о том, что правильно и неправильно в покорности.
Он говорил об этом человеку, который долгие годы терпел всё, что выпадало на её долю, и, не позволяя себе сломаться, продолжал держаться за жизнь. Как он вообще посмел?
Доминик вслух обратился к самому себе. Он кричал. Он провозглашал. Её мир не был ни лишённым мысли, ни унизительным.
Я никогда не видел никого сильнее, чем она.
Он бежал не переводя духа. Сквозь густые кроны деревьев, прорубаясь сквозь стеной стоявшие заросли, он молился и молился кому-то безымянному и неопределённому.
Лишь бы успеть сказать. Лишь бы передать ей своё искреннее раскаяние. А затем осторожно взять её за руку, встретиться взглядом и открыть те чувства, что до краёв заполнили его сердце.
Как же нелеп этот мир.
Когда-то ныне вечно спящие драконы были абсолютными владыками мира; когда-то гора Времени была центром мироздания; да и сейчас благословение дракона оставалось надеждой всей страны.
И сам Доминик тоже, как получивший это благословение, преклонялся перед ним.
Но теперь он не мог не возразить. Допустимо ли, чтобы эта «абсолютность» вторгалась в человеческую жизнь и насиловала её?
Разве можно оправдать подобное насилие и угнетение красивым словом «абсолют»? И ведь жертвой этого благословения стала не одна лишь Адельхайд.
Пусть и не в такой мере, как она, но очень многие заплатили свою цену за это благословение. Просто потому, что оно «абсолютно». Потому что ничего нельзя было изменить.
И только теперь он поднимет руку, чтобы подвергнуть это сомнению.
Зачем нужно благословение драконов в эпоху, когда сами драконы исчезли?
Отныне это был исключительно мир людей. Мир, где надлежало жить, самостоятельно мысля, прокладывая свой путь и созидая собственную судьбу.
Ничто не должно было посягать на это, и никто не имел права судить человеческую жизнь.
Благословение драконов должно исчезнуть. Чтобы больше никто — ни радующийся, ни скорбящий — не был подвластен абсолютной силе за пределами людского мира.
Чтобы каждый жил сполна, отдаваясь своей собственной жизни. Чтобы о них помнили лишь так: некогда, в давние времена, существовали великие драконы, и было их благословение.
Адельхайд.
Я хочу показать тебе именно такой мир.
* * *
Шагая по следам её бесчисленных жизней, Доминик бежал вперёд.
Окружающий мир рушился и возводился вновь десятки, сотни раз.
При мысли о том, что он может опоздать, что всё уже кончено или приняло необратимый оборот, сердце рассекала острая, словно лезвие, боль.
Даже если Адельхайд не сможет остаться подле него навечно — это неважно.
Даже если она обретёт желанную смерть — пусть так. Даже если он не успеет шепнуть ей ни единого слова признания — это не имеет значения.
Пусть лучше разрывается его собственное сердце и страдает его душа.
Единственное, чего он боялся пуще смерти, — это забыть всё.
Боялся забыть слова Адельхайд, выражение её лица и эти захлестнувшие его чувства, чтобы затем снова причинить ей боль.
Повторить ту же самую ошибку. Этот страх был невыносим.
За грядой крутых валунов смутно прорисовывалась вершина.
Доминик на мгновение замер, перевёл сбившееся дыхание и тут же снова рванул вперёд.
Время Адельхайд продолжало плотно смыкаться вокруг него.
Она тоже поднималась на эту гору, проходя через всё это? Сердце тяжело сжалось.
Пусть картины чужих несчастий застилают взор. Пусть жестокие слова эхом издеваются в ушах.
Пусть запоздалое раскаяние, похожее на безнадёжную привязанность, сжимает горло. Зажмуриться, затаить дыхание, заткнуть уши и просто бежать к ней. Чтобы пасть на колени перед её израненной душой и прошептать:
«Я был глуп. Я виноват. Я не смог сказать тебе главные слова».
Если бы только ему представилась такая возможность...
Доминик неудачно ухватился за острый валун, и перчатка порвалась.
Сквозь порванную ткань на ладони проступил глубокий порез и выступили капли крови. От этого зрелища его сердце больно ухнуло вниз.
«…Я не люблю боль».
Доминик сжал пальцы в кулак и стиснул зубы.
Не давая себе ни секунды на отдых, он карабкался всё выше и выше.
Одежда рвалась, кожа покрывалась ссадинами, острые камни резали тело, но он даже не глядел на раны.
Даже сама физическая боль притупилась, уступив место паническому страху. Пожалуйста. Только бы не опоздать.
Ухватившись за последний валун, он выбрался на вершину.
Густой туман пеленой окутал Доминика и тут же рассеялся.
Не задерживая взгляд на трупах драконов, он метался по вершине.
Пожалуйста. Пожалуйста.
В конце этого отчаянного поиска он увидел лежащую на земле фигуру.
Лица не было видно, она лежала ничком, и волосы были седыми, но Доминик был уверен.
Это была она. От вида её неподвижного тела всё внутри похолодело.
— Адельхайд!
Бросившись к ней, он перевернул Адельхайд на спину и стал осматривать.
В её чертах одновременно проглядывал и ребёнок, и молодая девушка, и женщина зрелых лет, и старуха, стоящая у порога смерти.
Доминик в отчаянии снова и снова звал её по имени.
После нескольких криков её впалые веки едва заметно дрогнули.
Доминику показалось, будто весь мир вокруг него обрушился.
Всё, из чего состояла его суть, сначала рассыпалось в прах, а затем собралось заново.
Он зажмурился и прикрыл рот тыльной стороной ладони. Сквозь пальцы вырвался тихий, сдавленный стон.
— ...До...миник? — Адельхайд едва слышно прошептала его имя, еле открыв глаза.