Глава 24

Доминик несколько раз кивнул.

— Да. Да. Это я. Всё в поря…

— Сер... сердце дракона.

Сердце дракона.

Доминик резко поднялся, сбросил свой плащ и укрыл им Адельхайд.

А затем бросился к телу дракона. С каждым судорожным вдохом и выдохом в его голове сплетался вихрь самых разных мыслей.

Но одна из них отпечаталась в сознании отчётливее всех:

«Если я уничтожу сердце дракона прямо сейчас, что будет потом?»

Ответ на этот вопрос он знал.

Даже если Адельхайд больше никогда не сможет быть рядом с ним — неважно.

Даже если она обретёт желанную смерть — пусть так.

Но от разрывающей изнутри боли не было никакого спасения. Абсолютно никакого.

Он знал, что Адельхайд жаждет вечного покоя. Знал, что это единственный выход.

Но одно дело — понимать это разумом, и совсем другое — смириться с тем, что чувствуешь.

И всё же, вопреки чувствам, Доминик бежал.

Пусть лучше разрывается его собственное сердце и страдает его душа.

Пусть он до конца своих дней останется пленником этих воспоминаний и наденет на себя поводок этих чувств — так будет лучше.

Даже если кажется, что вынести это невозможно — так будет правильно. Это было утешением за её сломанную жизнь, запоздалым пониманием её долгих лет ада и раскаянием за собственные ошибки.

Это была лишь малая часть той любви, что он мог ей дать.

Доминик бежал.

Дракон Завесы Бернер спал под деревом; дракон Утра Регинус спал на самом краю утёса; дракон Прародитель Агале спал в глубине пещеры, а дракон Девяти небес Калесиус спал с разорванной грудью и вырванным сердцем — след, оставленный самим Домиником.

И наконец, владыка этой горы, алый дракон Рикресаол, повелевающий временем, спал на самом высоком валуне вершины.

Даже по его меркам Адельхайд уже доживала последние мгновения этой жизни.

Если Адельхайд испустит последний вдох до того, как он уничтожит сердце, она вернётся в самое начало, сохраняя всю эту боль и память, а Доминик вернётся в начало, забыв абсолютно всё.

Это было то, чего он боялся больше всего на свете.

Он обязан успеть до того, как это произойдёт.

Сделав несколько мощных прыжков, Доминик ухватился за ветку и вскочил на валун.

Зацепиться, прыгнуть, снова толчок, ещё шаг.

Уровень за уровнем он преодолевал каменную гряду. И вскоре наконец достиг самой высокой точки. А затем обнажил меч перед сомкнутыми глазами дракона.

Больше всего он боялся того, что забудет всё это.

Доминик шагнул к сердцу дракона. Рассчитал дистанцию, смерил взглядом цель, поднял клинок.

Боялся, что забудет слова и выражение лица Адельхайд, забудет эти чувства и снова причинит ей боль.

А затем вонзил меч в грудь дракона.

Боялся, что повторит ту же ошибку.

Вложив всю силу в руки, он рванул лезвие вправо, распластывая плоть.

Это было так страшно, что он не мог вынести.

Ему было слишком страшно.

Тёплая кровь брызнула ему на лицо и тело.

Время дракона, погибшего тысячу лет назад, замёрзло в момент его смерти, отчего он казался мёртвым и живым одновременно.

Доминик снова и снова рассекал грудную клетку дракона. Схватившись одной рукой за края длинной раны, он рванул их в стороны, и наружу хлынул поток крови.

Вогнав меч глубже, он перерубал мышцы и рассекал вены.

Ступив на разорванную плоть, он подался туловищем внутрь туши.

Срезая и разрубая всё, что защищало сердце дракона, после бесчисленных ударов клинка он наконец увидел его — алое сердце.

Доминик без промедления вонзил в него меч. Кровь хлынула наружу толчками, безжалостно забрызгивая всё вокруг.

Он заносил клинок снова и снова. Подавляя крик где-то в глубине горла, бил по сердцу до тех пор, пока оно не превратилось в бесформенные куски.

Его крепко сжатая челюсть мелко дрожала.

Перехватило дыхание. Казалось, глухой стук сердца отдаётся прямо в голове. Глаза жгло от крови, и он судорожно зажмурился.

Он не понимал, отчего всё его тело горит — от обжигающей крови или от боли в груди.

Не понимал, что стекает по его лицу — драконья кровь или что-то совсем иное. Он не понимал вообще ничего.

Доминик снова всадил меч и обеими руками вырвал почти раздробленное сердце.

Огромное сердце наполовину вырвалось наружу. Его цвет был настолько алым, что резало глаза.

Сжав его мёртвой хваткой, он поднял голову, жадно глотнул воздух и стал спускаться с валуна.

С каждым его шагом на землю густо капала драконья кровь.

Его тяжёлый, изнурительный шаг прервался примерно в десяти шагах от Адельхайд.

Доминик рукавом оттёр кровь, заливавшую глаза.

Довольно резкий порыв ветра взъерошил его пепельные волосы.

— А-ах...

Из груди вырвался стон, похожий на физическую муку. А затем — сдавливающее горло хриплое рыдание.

Сознание затуманивалось, гасло и вспыхивало вновь.

Крепко сжав тяжёлое драконье сердце, Доминик снова сделал шаг.

Гора Времени была именно таким местом. Она заставляла время течь, останавливала его, проявляла, поворачивала вспять...

Останавливала время.

Время самого Доминика, держащего сердце дракона, практически замёрзло. Но время Адельхайд продолжало течь. Неумолимо и непрерывно.

Та, что мгновение назад казалась и ребёнком, и девушкой, и женщиной зрелых лет, теперь обрела старческий облик.

С той лишь разницей, что теперь это была не просто угасающая старуха. Это было то, что наступает после.

С кончиков пальцев ног Адельхайд время начало медленно поворачиваться вспять.

Ореолы света, блуждавшие по горе Времени, стремительно сошлись к её телу и закружились вместе с порывами ветра.

Время всего мира — за исключением дракона и самого Доминика — поворачивалось вспять.

Он опоздал. Адельхайд уже умерла до того, как Доминик вонзил меч в сердце дракона Времени.

Происходило то, чего он боялся больше всего.

Адельхайд возвращалась в самое начало, сохраняя все эти воспоминания, а Доминик вернётся в начало, забыв абсолютно всё.

Он сжал сердце дракона ещё сильнее.

Что произойдёт, если я выпущу его? Если выпущу... я всё забуду?

Только теперь, когда я впервые по-настоящему увидел тебя. Только теперь, когда я встал у самого выхода, протянул к тебе руку и наконец заговорил.

Доминик медленно опустился на колени.

Освободившейся рукой он сжал растворяющуюся ладонь Адельхайд и, глядя сквозь сомкнутые веки прямо в её синие глаза, тихо прошептал:

— Я был глуп.

Ореол света поднялся уже до самой груди Адельхайд.

Дрожащим, надрывным голосом Доминик с трудом продолжал говорить:

— Я... я согрешил перед тобой. Я не смог сказать тебе главных слов. Адельхайд.

По окровавленной щеке скатилась тёплая капля.

Он долго колебался, колебался, а когда больше не мог терпеть — с трудом выдавил из себя слова, стоявшие у самого горла:

— Я не хочу забывать.

Ничего из этого.

На мгновение ему показалось: а вдруг всё это лишь сон? Но стоит облечь мысли в звуки, как жестокая реальность с головой накрывает его.

Неужели он забудет её выражение лица, голос, все разговоры, которые они вели?

Забудет мир, который он хоть немного успел понять? Забудет собственные грехи?

Забудет эти чувства? Забудет даже эту боль, что сейчас разрывает его душу?

Сколько раз Адельхайд была вот так стёрта из чужой памяти, забыта, вычеркнута снова и снова?

Для него всё могло закончиться забвением, но только не для Адельхайд.

Ей снова придётся жить дальше, неся в себе груз всех этих вычеркнутых из мира воспоминаний. Казалось, его внутренности выворачивают наизнанку.

Ветер выл не умолкая. Задавив в себе стон, он впитывал в память последний миг её жизни.

Впитывал снова и снова, словно поклявшись не забывать вовек.

Доминик склонился и почти прикоснулся губами к тыльной стороне ладони Адельхайд, но замер на мгновение и отстранился, так и не коснувшись. Она не давала на это своего разрешения.

Кончики пальцев Адельхайд таяли, превращаясь в сияющую пыль. В облике старухи, прожившей и получившей назад бесчисленные года, она неудержимо рассыпалась в воздухе.

Вскоре его рука, сжимавшая остывающие пальцы, осталась пустой.

Доминик замер без движения, до самого конца не отводя взгляда.

Смотрел, пока не исчез последний волос.

И наконец светящийся вихрь, круживший вокруг Адельхайд, рассеялся без следа.

Лишь его плащ, которым он укрыл её, остался одиноко лежать на голой земле.

Опустившись на колени, Доминик запрокинул голову и прикрыл лицо окровавленными руками.

— Угх...

Сквозь сжатые ладони вырвался глухой, удушливый звук.

Его горло перехватило от мучительного рыдания. Как... как судьба может быть настолько жестокой? Как может быть настолько больно?

Осколки прошлого скребли его тело изнутри, причиняя адскую муку.

Казалось, ему сломали шею.

Доминик выпрямился и попытался перевести сбившееся дыхание.

Он осторожно погладил пустую землю, а затем дрожащей рукой поднял свой плащ.

Ни капли тепла. Заставляя отнимающееся тело слушаться, он, шатаясь, поднялся на ноги.

Оглядевшись, он увидел, как вырванное им ранее сердце дракона Девяти небес — то самое, что он забрал ради победы в прошлой войне — медленно регенерирует.

Если даже время самих драконов поворачивалось вспять...

Мысли в голове разом померкли.

Доминик посмотрел на свои руки. Его собственное тело точно так же — медленно, но неумолимо — растворялось в воздухе.

Дыхание перехватило. В его кулаке всё ещё бьётся полуразрушенное сердце Рикресаола.

Владыки этой горы, дракона, повелевающего временем.

Это сердце поворачивало время всего мира вспять.

И теперь он смутно начинал понимать. Понимать, почему гора, молчавшая в его прошлое посещение, на этот раз заставила время течь, остановила его, показала прошлые жизни... и повернула время вспять.