Глава 5

Король пообещал вскоре вернуться и покинул дворец Монт.

Адельхайд несколько дней вообще не выходила из здания.

Доминик, естественно, остался один. Его это вполне устраивало, и он надеялся, что так будет и впредь.

Особенно после того, как услышал слова короля: «Адель ведёт себя так, потому что хочет привлечь моё внимание».

Служанки время от времени подходили поговорить, но Доминик вежливо, не переходя границ приличия, пресекал эти попытки. За исключением отсутствия Адельхайд, дни текли как обычно.

Прошло всего около двух недель с его прибытия, а он уже чувствовал себя изнурённым.

Это место было слишком… ничем. И именно это отсутствие чего-либо настолько изматывало.

Каждый день с окончания службы вечером и до ночи Доминик проводил время в библиотеке. Она была не слишком большой, но книг в ней хватало на долгие годы чтения.

Постояв у книжных полок, он заметил слегка выступающий томик. Это был труд Дофмана 『Об утрате』.

Книга, запечатлевшая на своих страницах бурную эпоху бесконечных войн, бушевавших несколько десятилетий назад.

Доминик бездумно полистал её и вдруг замер. Страница, на которой он открыл книгу, была слегка помята, словно её часто держали открытой, а один из абзацев был аккуратно подчёркнут.

[Это печальная эпоха, и потому автор многое увидел и многому научился. В этой эпохе есть угнетение, есть насилие, есть утрата. И есть покоряющийся человек. Однако ни у кого нет права судить, верно ли это безропотное подчинение или ошибочно.]

Доминик долго смотрел на эти строки, а затем принялся бегло перелистывать страницы дальше. Вскоре ему попался ещё один подчёркнутый фрагмент.

[Лишь когда внутри селится безграничная пустота, человек наконец осознает смысл мышления. Правое и неправое преследуют одну-единственную цель — заставить человека мыслить. Здесь нет ни морали, ни высоких идеалов.]

[Именно потому, что душа обнажена, она чиста; именно потому, что существо слабо, оно ближе к своей сущности. Самое ничтожное и малое порой оказывается ближе всего к изначальной форме. Лишь достигнув её, мы преодолеваем смерть. Смерть — …]

[Всё прекрасно оттого, что не сбылось.]

Адельхайд говорила, что не любит читать.

Неужели служанки могли свободно заходить в библиотеку?

Немного подумав, Доминик вернулся к первой странице и начал вчитываться в текст. Чем больше он вглядывался в аккуратные подчёркивания и оставленные на полях пометки — пусть это были всего лишь обрывочные слова, — тем сильнее в нём просыпалось любопытство к тому, кто их оставил.

Он был глубоко погружён в чтение, когда со стороны входа послышалось чьё-то присутствие. Он оторвал взгляд от страниц и обернулся. Вошедшая нерешительно спросила:

— …Капитан?

Это был голос, который он не слышал уже несколько дней. Голос, не вызывавший у него приятных чувств.

Кажется, впервые он видел Адельхайд без украшений и нарядов. Ведь обычно даже в комнатах, где не было короля, она выглядела безупречно.

Её небрежно собранные золотистые волосы спадали на грудь, а выбившиеся непослушные пряди были заправлены за уши. Белое платье с открытыми плечами казалось немного помятым.

Заметив замешательство Доминика перед лицом незваной гостьи, Адельхайд улыбнулась, слегка прищурив глаза.

— Давно не виделись.

— …

— Я помешала?

Помешала. Но Доминик не стал озвучивать эту мысль. Вместо этого он решил просто уйти. Однако стоило ему вежливо поклониться и подняться с места, как слова Адельхайд остановили его.

— Почему уходите? Просто оставайтесь.

— …Я как раз собирался идти к себе.

— Вы читали эту книгу?

Проигнорировав его слова, Адельхайд кивнула на книгу в его руках. Доминик в ответ лишь сухо кивнул. Она беззвучно рассмеялась.

— Нравится?

— …Да.

— По вашему лицу этого не скажешь.

Она была права. На взгляд Доминика, книга 『Об утрате』 была чересчур пессимистичной и мизантропической. Прикрываясь красивыми фразами, она на самом деле копалась в грязном нутре человеческой природы и выставляла его напоказ.

Он ненавидел покорность. Он считал, что единственное в мире, перед чем человек вынужден склонить голову, — это законы природы, но даже им следовало сопротивляться.

Доминик преодолел множество преград, казавшихся невозможными. Нечеловеческие тренировки, немыслимые испытания, безнадёжные битвы, превосходящие всякое воображение силы. И наконец, убийство дракона, которое все считали невыполнимым.

Но он не покорился. Он шёл до конца и силой брал то, чего желал. Покорность была уделом слабых.

Единственной строкой в этой книге, с которой Доминик был согласен, была фраза: «Всё прекрасно оттого, что не сбылось».

— Что именно вам не нравится?

— Автор описывает человека слишком... унизительно.

— Человек по своей природе унизителен. Просто когда обстоятельства позволяют, ему не приходится этого показывать.

— …

— Разве вы, капитан, никогда не оказывались в таких обстоятельствах?

— Оказывался, и не раз. Но я никогда не выбирал унижение.

— Что ж, значит, таков ваш мир. Но мой мир устроен иначе.

— Если речь не идёт о защите высшей морали и ценностей, нет таких обстоятельств, которые оправдывали бы унижение.

— Вот как? И почему вы так в этом уверены?

— Люди выбирают унижение лишь потому, что хотят пойти по более простому и выгодному пути.

— Даже когда на кону стоит жизнь?

— В мире есть множество вещей, которые ценнее жизни. Мыслящий человек, о котором пишется в этой книге, без колебаний выбирает трудный путь.

— Я мыслю постоянно, — добавила Адельхайд. — Но при этом я унижена.

Доминику хотелось возразить. Раз она сама понимает, что её поступки унизительны, значит, это тоже часть её выбора в пользу более лёгкого и удобного пути. Она выбрала унижение, чтобы выжить; выбрала унижение, чтобы получить статус; выбрала унижение, чтобы её любили.

У неё всегда был выбор: умереть, обрести независимость или отказаться от любви. Но она сама отбросила все эти варианты и предпочла унижение.

— То, что вы чего-то не знаете, не означает, что этого не существует. Моё унижение возникло из того, чего вы не знаете.

Но Доминик так и не смог вымолвить ни слова из того, что крутилось у него в голове. И всё потому, что Адельхайд сама открыто назвала своё положение «унижением».

Она улыбалась так, словно не знала никаких забот. Ступала с грацией женщины, познавшей любовь, и говорила так же. Но сейчас она признавала всё это унижением. Доминик был сбит с толку.

Пойти на унижение не так уж трудно. Но признать его унижением перед посторонним — вот что требовало мужества.

Он думал об этом с самого момента их первой встречи, но слова Адельхайд каким-то образом неизменно задевали его. Вот и сейчас: он ведь даже разговаривать с ней не хотел, но в итоге оказался втянут в эту беседу. О теме, которую он никак не ожидал обсуждать с ней.

Доминик проговорил с ней до глубокой ночи. Они говорили о войне, об утратах, о мышлении и о природе человеческих судеб. Их точки зрения сходились редко, но Доминику пришлось признать: Адельхайд была мыслящим человеком.

Это был человек, размышлявший долго и глубоко.

— Учиться и применять на практике — разные вещи. Точно так же послушание отличается от смирения. Мы не знаем, на что способно наше тело, когда разум отключается, поэтому я просто делаю всё, что в моих силах. Так что, капитан, вы не имеете права утверждать, что моё унижение — это просто слабость.

Она понимала природу боли и потребность в страдании, приносящем удовлетворение, несравнимо лучше, чем он. Даже в тех вещах, с которыми он категорически не соглашался, угадывались её долгие, мучительные душевные метания.

И от этого он испытывал ещё большее недоумение. Почему же человек, способный на столь глубокие размышления, выбрал путь унижения?

Адельхайд долго колебалась, а затем спросила, словно наконец выпуская наружу слова, которые всё это время держала в себе:

— Война... действительно полностью окончена?

Доминик на мгновение растерялся. О завершении войны знал каждый ребёнок за пределами этих стен. Однако лицо Адельхайд выражало предельную серьёзность.

— …Да, она окончена. Уже довольно давно.

— Вот как...

Неужели никто не потрудился сообщить ей об этом? Да и вообще, после подписания мира Дженомес буквально утопал в праздничном веселье. Она просто не могла не знать. Или она настолько увязла в ленивом дворцовом уюте, что даже не удосужилась поинтересоваться тем, что творится за пределами этих стен?

— …Вы не думали о том, чтобы вернуться в Хенбург?

Пусть их страна и пала, Адельхайд оставалась представительницей королевской крови Хенбурга. Но она жила как наложница вражеского короля. Независимо от того, что Хенбург был врагом Дженомеса, Доминик считал, что у королевской особы должна быть хоть капля гордости. Разве член королевской семьи не обязан мечтать о возвращении на родину или стремиться к её возрождению? Разве сама жизнь в качестве наложницы того, кто уничтожил твою страну, не является унижением?

Адельхайд улыбнулась так, будто знала, о чём он думает. Затем она произнесла своим обычным кокетливым голосом:

— Боюсь, если я скажу это, вы возненавидите меня ещё сильнее, капитан.

— …

— Но здесь я не лгу.