Глава 19

Мария откусила кусок зелёного яблока. Оно было освежающим и сладким.

Бенедикт, тоже жуя яблоко, наклонился, чтобы заглянуть Марии в лицо. Когда их глаза встретились, она произнесла:

— Странно.

— Что опять?

— Я думала, что за то время, что мы не виделись, ты сильно изменился. А ты всё такой же добрый.

— Кто?

— Кто же?

Она проговорила это с лукавой улыбкой, подошла ближе и погладила Бенедикта по голове.

— Что я тебе говорила, каким ты должен вырасти?

Привыкший к этому жесту, Бенедикт, не раздумывая, склонил голову так, чтобы её было удобнее гладить, цыкнул и ответил:

— Добрым.

— Правильно. А ещё?

— Читал больше книг.

В те дни, когда она, пыхтя, тащила пьяного Бенедикта до самой комнаты, и даже тогда, когда он был весь в грязи, играя с друзьями в мяч под дождём, а она всё равно приносила ему зонт — Мария всегда вставала на цыпочки, взъерошивала ему волосы и говорила одно и то же: «Веди себя хорошо и читай книги».

Увидев, как покорно он ответил, Мария, сама не зная почему, рассмеялась.

Бенедикту никогда не нравилось, что, когда Мария смеялась, она делала это так звонко и громко. Он вечно ворчал, что она смеётся слишком громко, но ничего не менялось. А после того, как она некоторое время пожила в свободном городе, её смех стал ещё громче, чем раньше.

Он уже было хотел сделать ей замечание, но, увидев её после долгой разлуки, решил, что шум не такой уж и невыносимый, и оставил всё как есть.

* * *

Местом, где Мария начала работать помощником юриста, была церковь Святой Агнессы на Третьей улице. Юристом в этой церкви служил отец Рафаэлло — наставник сестры Имелии.

Отец Рафаэлло, чьё поведение было таким же аккуратным и опрятным, как и его внешность, был немногословен. Вместо того чтобы говорить, он чаще просто улыбался, поправляя очки.

Он страдал от сильной застенчивости: когда приходили клиенты, его руки начинали дрожать, и он с трудом ставил чашку на стол.

Эта застенчивость проявлялась даже по отношению к Марии, и только в присутствии своей ученицы, сестры Имелии, он заметно расслаблялся.

Мария тоже не была большой любительницей болтать, поэтому тихая работа по подготовке материалов к делам её вполне устраивала. В помещении, где они находились вдвоём, слышался только стук клавиш её пишущей машинки.

Отец Рафаэлло, даже за те несколько дней, что она его знала, был занят с утра до ночи.

К ним ежедневно стекались клиенты, у которых не было денег на адвоката. Благодаря этому большая часть работы по делу Ская Мэйна легла на плечи Марии.

Однако иногда, когда выдавалось свободное время — например, двадцатиминутный перерыв на сухой хлеб с маслом низкого качества, — отец Рафаэлло задавал интересующие его вопросы.

И почти все они касались Блюгейта.

— Как там церкви в Блюгейте?

Большинство священников были выходцами из знатных семей, которым чудом удалось избежать смерти во время последней гражданской революции. Даже когда их семьи эмигрировали в королевство Геппель, они остались на своих местах. Спустя десять с лишним лет горожане начали испытывать к ним глубокое уважение, несмотря на то что в их жилах текла «голубая кровь».

В ответ на его вопрос Мария, с трудом пережёвывая некачественный обед, предоставленный церковью, ответила:

— Есть люди, которые возглавляют службы среди знакомых соседей. Но официальной церкви нет.

— Вот как.

Отец Рафаэлло кивнул, и Мария задала вопрос, который мучил её уже давно:

— Кстати, почему вы всё время спрашиваете о Блюгейте? Вы что, собираетесь туда поехать?

— Просто… мне кажется, если верующие собираются только в таком узком кругу, могут возникнуть неверные толкования…

В его тихом, смущённом голосе отчётливо читалось намерение отправиться в Блюгейт. Мария резко сказала:

— Толкования уже давно неверны! Лет этак десять как. Там есть люди, которые ведут себя так, будто сами стали богами среди остальных. Вам туда нельзя, святой отец. Если поедете — вас убьют в течение недели.

— Неделя… это слишком мало. Было бы хорошо иметь в запасе год… ну, или хотя бы полгода.

— Святой отец!

Мария вскочила, негодуя, отчего отец Рафаэлло съёжился. Она сжала виски, которые начали пульсировать от боли:

— Вы пугаетесь даже такого громкого голоса, так как вы собираетесь выжить там, где крики ужаса слышны на каждом шагу?

— Я подготовлюсь. К тому же, Мария, вы ведь тоже из Блюгейта, я буду слушать ваши рассказы…

— Вы собираетесь поехать туда, полагаясь только на мои слова?

Увидев, как безмятежно отец Рафаэлло кивнул, Мария, охваченная чувством безысходности, снова опустилась на стул. Он продолжал обедать, сводя её с ума своей невинностью. Мария, не желая больше говорить о Блюгейте, попыталась сменить тему и вдруг вспомнила:

— Кстати, святой отец, когда вы намазываете масло, вы всегда разрезаете хлеб пополам. Даже такой жёсткий, как этот.

— Неужели?

Отец Рафаэль посмотрел на хлеб в своих руках, а затем ответил:

— Но вы ведь делаете точно так же, Мария.

— Ну…

Мария прекрасно знала, почему она разрезает хлеб пополам. Потому что так делал Бенедикт.

Каким бы твёрдым и жёстким ни был хлеб, он всегда находил способ разрезать его пополам, прежде чем намазать масло.

Будучи влюблённой в него и обладая наблюдательностью, Мария часто перенимала его привычки.

— Я делаю так, потому что так делала моя первая любовь.

Отец Рафаэлло, видимо, настолько был очарован её честным ответом, что рассмеялся, как ребёнок:

— Стыдно признаться, но в детстве мне не доводилось есть такой хлеб. У нас всегда была мягкая выпечка… которая легко резалась даже тупым ножом.

Мария посмотрела на тарелку отца Рафаэлло. На ней остались неаккуратные следы попыток разрезать некачественный хлеб.

Бенедикт же, с его почти маниакальной аккуратностью, никогда не оставлял после себя такого беспорядка.

Вспоминая дальше, она поняла, что были и другие привычки высшего общества, которые она узнала только в университете, но которые уже давно были у Бенедикта.

Всё это объяснялось тем, что он был родом с побережья Барка.

Это место было курортом для всех дворян Геппеля, и ходила шутка, что летом на улицах Барка туристов больше, чем местных жителей. Неудивительно, что культуры перемешались.

Одним из минусов жизни в Геппеле была нехватка качественного масла, зато апельсиновый мармелад был великолепен.

Мария намазала ароматный мармелад на хлеб, размышляя о привычках Бенедикта, ставших частью её жизни.

Одна из них — рукопожатие. Однажды, когда Мария пожимала руку посетителю казино, Бенедикт невольно схватил её за плечо и выпрямил, так как она слегка наклонилась.

Эту привычку слегка склоняться при приветствии она тоже переняла от него, но позже заметила, что он сам слегка склонялся только тогда, когда здоровался с женщинами.

С тех пор она всегда держала спину прямо, когда протягивала руку.

Оглядываясь назад, она поняла, что и отец Рафаэлло при приветствии лишь слегка наклонял голову — ровно настолько, чтобы это было заметно. Но были и различия: Бенедикт, если партнёр протягивал руку на уровне пояса, притягивал её ниже, и рукопожатие длилось очень недолго.

Отец Рафаэлло же не обращал внимания на высоту и нежно держал руку, пока собеседник сам не отпускал её.

В чём-то это, возможно, было проявлением его религиозности ради тех, кто ищет у него поддержки, но в остальном — просто разница в привычках.

То, что она, будучи девочкой, влачившей жалкое существование в Блюгейте, смогла адаптироваться в женском университете Святой Терезы, полном благородных девиц, и тайком перенимать их изысканные манеры, почти полностью было заслугой Бенедикта.

Погрузившись в мысли о нём, она не заметила, как пролетело время обеда.