Глава 29

— Ты просто экстремист с благообразным лицом, — обыденным тоном произнёс Бенедикт, отчего Скай так и застыл. Меньше всего он ожидал услышать подобные слова от этого бандита.

Бенедикт продолжил:

— Так что у меня нет никаких причин испытывать к тебе симпатию. Я просто не хотел тащить беременную женщину к Александру Четти.

Он разлил алкоголь по двум стаканам. Приняв свой, Скай спросил:

— Почему это я экстремист?

— Ты ведь мечтаешь рано или поздно перебить всех оставшихся аристократов.

— Тебе-то какое до этого дело?

— Для начала пей. Мы должны успеть опьянеть до прихода полиции.

Виски, который Бенедикт налил в оба стакана, доходил почти до самых краёв.

Он пододвинул один стакан Скаю Мэйну, а второй взял себе.

И они оба осушили их до дна.

Стоило Скаю опустить пустой стакан, как Бенедикт снова наполнил оба, после чего запустил руку во внутренний карман. И достал оттуда коробочку с кольцом.

Он открыл её перед Скаем так, чтобы тому было видно само кольцо. Взглянув на то, что лежало внутри, Скай мгновенно оцепенел. И в ту же секунду брошенное Бенедиктом слово «экстремист» обрело для него отчётливый смысл.

Это был золотой перстень-печатка. На самой печатке была выгравирована красная роза.

Такие перстни носили легитимисты, ратовавшие за возвращение к монархическому строю. То есть те, кто находился на абсолютно противоположной от него стороне.

— Откуда... откуда это у тебя?

— Если нужно — забирай. У меня полно и других колец. Мой род почти весь вырезали, так что мне досталось богатое наследство. Во время революции ведь перебили большую часть аристократии.

— Из какой ты семьи?

— Руфо и Скала.

От этих невозмутимых слов Бенедикта у Ская по всему телу разлилась такая слабость, что он даже заподозрил, не подмешал ли тот в алкоголь яд.

С трудом выровняв дрожащее дыхание, Скай спросил:

— Зачем ты рассказываешь это мне?

— Когда у людей появляется общая тайна, которую нельзя разглашать, их связь становится только крепче.

— А если я пойду и разболтаю?

— Ты не похож на ублюдка, который станет трепать на каждом углу секрет человека, спасшего ему жизнь.

— Ты хочешь... сделать меня своим должником?

— Сколько раз повторять. Я хотел спасти беременную женщину. Ты просто оказался там.

— ...

В голове у Ская всё перемешалось. Однако сейчас он чётко понимал одно: правильнее всего будет послушаться Бенедикта.

Осушив ещё один стакан алкоголя, предложенный Бенедиктом, он произнёс:

— Возможно, когда-нибудь мы нацелим друг на друга оружие... но сейчас я благодарен тебе.

Вместо ответа Бенедикт лишь коротко кивнул.

Некоторое время они продолжали выпивать, пока Скай, в стельку пьяный, не повалился на диван.

Кое-как удерживая голову, он посмотрел в сторону Бенедикта и увидел, что тот допивает остатки из его стакана.

Прищурившись, Бенедикт прикинул на глаз остаток в бутылке.

— Сколько нужно выпить, чтобы опьянеть так же, как этот слабак?

— Эй, вообще-то обидно.

— Давай поболтаем о звёздах.

— О звёздах? — переспросил Скай, а Бенедикт, вновь наполняя стакан, ответил:

— Мария говорила, что есть такая вещь, как сверхновая. И что все мы, получается, просто осколки звёзд.

На это Скай отозвался:

— Ей тоже нравится астрономия?

От его вопроса Бенедикт на мгновение замер. Затем снова наполнил свой стакан и ответил:

— Нет. Она любит юриспруденцию.

— Значит, это ты любишь астрономию?

— Пожалуй.

— Как романтично. Она изучила совершенно другую науку только ради тебя.

— Неужели они настолько разные?

— На мой взгляд — да. Мы смотрим на то, что дальше всего от человека, в то время как юриспруденция — это история, которая ближе всего к людям.

Пока они так разговаривали, глаза Ская сами собой закрывались.

До самого момента, как провалиться в сон, Скай бормотал что-то о звёздах. Ему хотелось открыть глаза, чтобы увидеть выражение лица Бенедикта, но он не смог.

Одно было неоспоримо: то, с каким чувством Бенедикт говорил о звёздах и о Марии Четти, ощущалось абсолютно одинаково.

Значит, для этого человека — Бенедикта Айви, нет, Бенедикта Руфо Скала — эти две вещи пробуждали почти схожие эмоции. Чисто теоретически.

Насколько знал Скай Мэйн, Мария Четти тоже была защитницей революции, то есть принадлежала к числу революционеров. И пусть она не была такой экстремисткой, как он сам, он знал, что она желала либо независимости Восточного Геппеля в качестве республики, либо падения монархии Геппеля.

Опьяневший Скай пробормотал:

— Некоторое притяжение ведёт к гибели.

— Если собираешься нести чушь, спи.

Даже если бы Бенедикт этого не говорил, Скай всё равно уснул, так и не дождавшись ответа.

Несчастье Бенедикта было предопределено.

Он был умным мужчиной, так что Скаю, по правде говоря, не имело смысла пускаться в дальнейшие объяснения. Бенедикт наверняка понял, что под словами о притяжении, тянущем с дурной силой, подразумевались отношения, которые разрушают любовь.

Скай думал, что Бенедикт Руфо Скала похож на засохшую розу.

Он всё ещё кажется прекрасным — возможно, даже более прекрасным, чем при жизни, — но его стебель уже срезан. И солнце, и вода теперь способны лишь губить его.

К счастью, он всего лишь осколок звезды.

И, возможно, он испытает облегчение, покинув эту Землю и обосновавшись на какой-нибудь прекрасной звезде.

* * *

После окончания судебного процесса Бенедикт вместе с Марией собрал вещи, и они покинули жильё, предоставленное судом.

Прекрасные лучи раннего летнего солнца рассыпались по улицам Уайтхилла, словно стеклянные бусины. Возможно, из-за того, что они всё это время были заперты внутри, этот свет казался ещё более свободным.

Перед зданием журналисты в бешеном темпе делали зарисовки или строчили статьи, ловя выходящих присяжных и всех причастных к делу лиц, засыпая их градом вопросов.

Бенедикт хотел побыстрее миновать эту суматоху, но Мария не пошла за ним, а замерла на месте.

— Ты чего?

Бенедикт обернулся к ней, и Мария пробормотала:

— Жители Западного Геппеля ведь так и будут считать единственной истиной то, что представитель элиты Скай Мэйн убил простого горожанина?

— Скорее всего. Ведь о том, что Джин Фрейя был наркоторговцем, в газетах не напишут ни до, ни после.

Мария кивнула на его слова, но ещё какое-то время продолжала стоять на месте, а затем произнесла дрожащим голосом:

— В таком случае, я должна сказать об этом сама.

— Что?

Услышав заявление Марии, Бенедикт грязно выругался и заслонил её своим телом:

— Тебе что, совсем жить надоело?

— Да нет, просто...

Лето было настолько в самом соку, что даже тени казались зеленоватыми.

Глядя на стоящую посреди этого пейзажа Марию, Бенедикт вспомнил слова, которые Скай Мэйн сказал ему той ночью, когда они убили Джина Фрейю.

«Мы смотрим на то, что дальше всего от человека, в то время как юриспруденция — это история, которая ближе всего к людям».

И говорил ли он ещё что-то? Что некоторое притяжение ведёт к гибели.

Бенедикт понимал, что те слова Ская Мэйна были метафорой, описывающей его отношения с Марией.

Мария посмотрела снизу вверх на Бенедикта и продолжила:

— Отец Рафаэлло сказал, что хочет пожить в Блюгейте хотя бы полгода. Поскольку в Блюгейте нет священнослужителей, он хочет поработать там священником.

— Мечтатель.

— Я знаю. Но он хочет этого. Говорит, что эта несбыточная чушь — его мечта.

— ...

— Именно потому, что это его мечта, он сейчас готовится отправиться туда, где едва ли получится выжить и полгода. Чтобы стать священником там, где в нём нуждаются. Да и ты сам прошёл через весь этот ад, чтобы спасти беременную женщину.

Мария слабо улыбнулась.

— Вот и я хочу поступить так же.

— ...

— Мне не стать хорошим человеком. На моих глазах гибли без счёта люди, их продавали в рабство, а я просто стояла и смотрела на это. И даже на то, как это случилось с моей подругой. Так что хотя бы раз...

Когда Бенедикт перевёл взгляд вдаль, Мария смотрела на пространство между ним и собой. Их мысли и души были разнесены так же далеко друг от друга.

Бенедикт совершенно не понимал Марию. Пожалуй, если бы Скай в своё время не заговорил о физическом расстоянии между астрономией и юриспруденцией, Бенедикт остановил бы её силой. Просто потому, что это сулило лишние хлопоты.

Он подумал, что ошибся с другом.

Остановить Марию он так и не смог.

Мария прошла мимо Бенедикта.

Бенедикт смотрел, как она прикрепляет к сумке синюю брошь, которую до этого со страхом прятала. И думал о том, что теперь даже не хочет понимать, зачем она кладёт свою жизнь на ладонь дьявола.

Руки журналистов, заметивших её и синюю брошь, задвигались ещё быстрее.

Бенедикт смотрел в спину Марии, которая во всеуслышание заявляла репортёрам, что Джин Фрейя был наркоторговцем, и именно из-за него товарищи Ская Мэйна из числа революционеров оказались одурманены наркотиками.

Она в точности передавала факты, которые ей удалось установить. И то, что Скай Мэйн насильно впихнул в него наркотики, и то, что Джин Фрейя сам выбрал смерть.

Она также заявила, что у Хэйлин Фрейи осталась предсмертная записка, содержание которой разглашать нельзя.

Где-то между абсолютной истиной и относительной справедливостью. Похоже, ей хотелось хотя бы раз ярко вспыхнуть ради справедливости. Выложив перед всеми всю правду, которую она знала.