Глава 39

— Он здесь? Не в следственном изоляторе?

— Угу. Доказать, что наркотик влили принудительно, трудно, к тому же это не было причиной смерти. Похоже, дело решили залогом, и кто-то из семьи заплатил.

— Вот как.

В университете Тения, если ты хотел изучать фундаментальные науки, само собой разумелось, что за твоей спиной должна стоять влиятельная семья.

Хэнниган Дэйл с химического факультета, который и очищал те наркотики, принадлежал к высшему обществу, а Джейми Тения, учившийся на том же факультете наследник университета Тения, и вовсе без лишних слов находился на самой вершине этой иерархии.

Розелла приезжала в суд, где слушалось дело Ская Мэйна, чтобы встретиться с Марией, и присутствовала на заседании. Должно быть, она видела его тогда.

Мария заметила, что подруга проявляет к нему интерес.

Она кивнула и, почувствовав беспричинную тревогу, поспешила перевести тему:

— Так что в итоге? Ты ходила на вечеринку Джейми Тении?

— Точно! Там произошло столько всего. Погоди, сколько там пар…

Розелла тут же принялась увлечённо рассказывать о той вечеринке, и Мария по крайней мере поняла, что среди присутствовавших там парней никто её подругу не заинтересовал.

Внимание Розеллы всё это время было приковано к Скаю Мэйну, и Мария до последнего делала вид, будто ничего не замечает.

Ей очень не хотелось, чтобы подруга связывалась с опасным мужчиной. Это пугало её даже сильнее, чем мысль о тех роялистах, которые могли бы увезти Розеллу в Западный Геппель.

Поняв, что Мария не разделяет её восторга, Розелла больше не заговаривала с ней о Скае Мэйне.

Вместо этого она спросила весёлым голосом:

— Кстати, Мария, когда ты сама сможешь выбраться на вечеринку?

— Примерно дня через два уже буду в норме. Сказали, к тому времени мне можно будет ходить.

— Отлично. Тогда я устрою вечеринку после этого, ты обязательно должна прийти.

— Разумеется.

— К тому же сухой закон уже подходит к концу.

С приближением конца июня ограничения сухого закона постепенно ослабевали.

Конечно, студенты в Уайтхилле пили напропалую без оглядки на любые запреты, однако отрицать то, что во время действия закона достать алкоголь было гораздо труднее, не приходилось.

Мария отозвалась:

— Если смогу принести с собой алкоголь, я принесу.

— Я же не прошу тебя его доставать!

— Знаю.

Мария рассмеялась.

С января по июнь производство и продажа были запрещены, но употребление разрешалось.

Поэтому и в Уайтхилле, и здесь ни одна вечеринка не обходилась без выпивки, однако, поскольку торговцы осторожничали, раздобыть её, судя по всему, было непросто.

Вдоволь наболтавшись, Розелла перед самым уходом произнесла:

— Ах да, у тебя ведь совсем нет одежды. Ты же сбежала в чём была. Я привезла свои вещи, так что носи. Можешь не возвращать, чувствуй себя свободно.

— Но у нас ведь совершенно разные вкусы в одежде.

— Знаю. Но воспользуйся случаем и попробуй примерить что-то новое.

Слегка пожурив подругу, Розелла оставила приглашение на вечеринку и ушла.

Спустя некоторое время слуги Розеллы развесили привезённые платья на вешалки и покинули комнату.

Мария попробовала осторожно подняться. Благодаря хорошему уходу и отдыху сил у неё, кажется, вполне хватало, чтобы переодеться.

Она осмотрела вещи и выбрала наименее вычурный наряд, однако абсолютно все платья оказались на удивление яркими и праздничными.

Как бы то ни было, если не считать больничной пижамы, в которой она ходила всё это время, у неё оставался лишь тот единственный комплект одежды, в котором она совершила побег, а он совершенно не подходил для этого курортного города.

Мария достала и примерила платье из белой ткани, украшенное зелёными цветами.

Вилла находилась на втором этаже, и её балкон выходил прямиком на море.

При виде искрящихся солнечных лучей и ослепительного пейзажа на её лице сама собой появилась улыбка. Однако спуск оттуда на первый этаж превратился в сплошное испытание.

Крепко держась за перила, Мария кое-как спустилась вниз.

— Ох, как же тяжело...

Она вслух выплеснула обиду, вызванную слабостью из-за болезни, и потянулась к лежащей на столе газете. Стоило ей взять её в руки, как губы Марии тревожно сжались.

В Блюгейте произошло крупное столкновение. Сообщалось, что мэр Кохас Четти лишился почти всех своих людей и едва сумел сбежать в свою резиденцию в Уайтхилле.

[Семья Четти возвращается к эпохе войн за территории?]

Она сама того не замечая, сжала газету в кулаке.

В этот момент с парадного входа, выходящего на море, повеяло чем-то похожим на аромат цветов. Подняв голову, она увидела входящего Бенедикта.

Прочитанная только что газетная статья была целиком посвящена войне за территорию между отцом и сыном, но там также присутствовала одна короткая строчка о том, что Бенедикт Айви сыграл решающую роль в разгроме сил Кохаса Четти.

Мария прекрасно знала, сколько подчинённых было у Кохаса Четти. Она понимала, что даже потеряв часть людей здесь, он очень скоро соберёт своих приспешников, рассредоточенных по всему Блюгейту, и снова попытается отомстить сыну.

Но как бы то ни было, на этот раз победа над отцом осталась за ними.

Даже не видя происходящего собственными глазами, Мария могла в общих чертах представить эту борьбу за власть в Блюгейте. Ведь после того как семья Четти прибрала к рукам казино «Мон Деплано», схватки за право владения этим заведением вспыхивали уже несколько раз.

Однажды Марию даже похитили, но благодаря тому, что Александр вовремя спохватился, похититель был убит, не успев отъехать и на десять минут от холма.

Мария прекрасно помнила, как голова похитителя отлетела и покатилась под экипаж.

— Ты ранен? — спросила она.

Бенедикт, словно решив признаться во всём заранее, приподнял край своей рубашки.

— Слегка.

У него обнаружилась рана в районе сердца — его ударили ножом, но, к счастью, не смогли вонзить лезвие глубоко.

У неё перехватило дыхание. Удар пришёлся в такое место, что ещё бы чуть-чуть — и всё могло закончиться смертью.

Бенедикт опустил рубашку, подошёл к ней и спросил:

— Как ты спустилась?

— Держалась за перила, очень осторожно.

— Тебе же говорили хотя бы эту неделю особо не расхаживать, почему ты никогда не слушаешь?

— Я просто хотела почитать газе...

Бенедикт был слишком измотан, и ему сейчас было трудно принимать любые проявления самостоятельности со стороны Марии — будь то её мысли, слова или действия.

Он подхватил её одной рукой, перекинул через плечо и направился к лестнице. Мария в замешательстве произнесла:

— Раз уж я смогла спуститься, то и подняться сама сумею.

Проигнорировав её слова, он поднялся по ступеням, опустил Марию на кровать и указал на колокольчик, стоявший на прикроватной тумбочке:

— Здесь ведь оставлен колокольчик, чтобы ты могла позвать прислугу.

— Но это же не мой дом. Это чужое место.

— Вот именно поэтому, раз уж ты оказалась в чужом доме, соблюдай правила. И ещё.

Бенедикт задёрнул шторы, ведущие на балкон, и снова спросил:

— Как думаешь, для чего они здесь висят, мисс Мария Четти?

— Шторы... А что с ними?

Мария, чувствуя необъяснимое беспокойство, спросила, и Бенедикт с искренним раздражением ответил:

— Может, для того, чтобы у людей с таким же хорошим зрением, как у меня, не возникало соблазна заглядывать вглубь второго этажа?

— Что?

Мария в недоумении захлопала глазами, а затем, осознав смысл его слов, в ужасе переспросила:

— Т-так оттуда всё видно с улицы?

— Ну, комната расположена высоко, так что снизу было видно только то, что выше пояса.

С этими словами Бенедикт приложил ладонь примерно на уровне своей талии. От этого Марии стало ещё более неловко, и она выпалила первое, что пришло в голову:

— И... и зачем ты мне вообще об этом говоришь?

— Ах, значит, мне стоило притвориться, что я не видел, и каждый раз наслаждаться видом?

Мария закрыла лицо обеими руками от подступившего чувства стыда.

— Забудь об этом.

— Ты же всё равно была в белье.

— Всё равно забудь.

— Если тебе от этого станет легче, я могу притвориться, что забыл.

Кончики пальцев и пятки смущённой Марии окрасились в нежно-розовый цвет.

При виде этого румянца уголки губ Бенедикта поползли вверх, но ради неё он тут же вернул лицу максимально безучастное выражение. А затем совершенно беззастенчиво развалился на её кровати.

Мария убрала ладони от лица и спросила:

— Это ты куда это улёгся?

— ...

Только тогда Бенедикт осёкся, приподнялся на локтях и осмотрелся по сторонам.