Глава 41

Посчитав, что от такого зрелища действительно можно впасть в ступор, Бенедикт помахал рукой перед застывшим взглядом Марии.

— Приди в себя.

— Нет... Ты это видел?

— Видел.

— Что же делать? Нужно остановить рикшу. Для начала надо их разлучить...

— Она тебе что, дочь? Оставь их в покое.

— Как бы то ни было, она с человеком, которого судили за покушение на убийство.

— Сама помогала защищать его в суде, а теперь так яростно демонстрируешь неприязнь?

Пока они так препирались, рикша доехала до виллы.

Даже пока Бенедикт помогал ей сойти и провожал до ванной комнаты, Мария, видимо, всё ещё пребывая в шоке, продолжала без умолку тараторить о случившемся.

И это не прекратилось даже тогда, когда она с помощью служанки закончила мыться, а ждавший её Бенедикт подхватил её под руку и повёл к постели.

— То-то она, стоило мне её увидеть, сразу завела разговор о Скае Мэйне. С чего-то вдруг принялась содрогаться от отвращения к роялистам — а оказалось, это просто означало, что она собирается встречаться с тем мужчиной. Рассказала же обо всех парнях, с которыми виделась, так почему именно про него промолчала, что собирается с ним встретиться?

— Потому что знала, что ты так отреагируешь.

Бенедикт, произнеся это, вновь перехватил рукой голову Марии, которая так и порывалась мысленно вернуться к Скаю Мэйну и Розелле Берри, и повернул её лицо к себе.

В выражении лица Марии отразилась вся гамма сложнейших чувств.

— Я ведь просто переживаю. Ты и сам знаешь, что этот человек опасен.

— С чего тебе переживать о чужих свиданиях? В конце концов, у тебя ведь тоже есть синяя брошь.

— Это другое. Я всего лишь одна из бесчисленных сторонниц, а он — глава целого факультета.

— Это не твоя жизнь. Если будешь слишком в неё погружаться, пострадаешь и сама.

От этих холодных слов Мария осеклась и подняла на него взгляд. Из-за непрерывных тревог она до сих пор не замечала, каким был сейчас смотревший на неё взор Бенедикта.

Голос был холодным, но взгляд — нет.

Его внутренний мир всегда был тёмен, словно комната, в которой только что потушили свет, и ничего не было видно, но сейчас она видела.

Нет, по крайней мере, ей так казалось. Это называется темновой адаптацией, кажется.

— Но почему тогда ты переживаешь за меня?

Когда Мария спросила об этом, Бенедикт изогнул бровь.

Была ли тому причиной адаптация к темноте, но сквозившая в его взгляде тревога не исчезла в один миг даже после того, как её заметили.

Бенедикт, словно подбирая ответ, помолчал какое-то время, а затем произнёс:

— С чего ты взяла.

— Всегда так делал.

— ...

— Вот и сейчас говоришь, что я пострадаю...

Слова о том, что это не её жизнь.

Слова о том, что если погружаться в чужие дела, то пострадаешь вместе с ними, — были ничем иным, как прямым отражением привычного отношения Бенедикта к миру и его мыслей.

Он испытывал крайнее неудобство от того, что озвучил сокровенные мысли, затаённые в самой глубине души.

Ему стало почти страшно от осознания того, что кто-то сумел разглядеть его исключительную уязвимость и меланхолию. Ведь когда мысли начинают отставать от действий, человек неизбежно начинает страшиться ошибок.

Поэтому он попытался просто развернуться, чтобы покинуть комнату, но Мария стремительно поднялась и крепко ухватилась за его руку.

Мысль о том, что её необходимо оттолкнуть, пришла слишком поздно. Потому что вместо этого он уже обхватил её двумя руками за талию, не позволяя ей опереться на больную ногу.

Он снова опустил Марию на кровать. И стоило ему собраться уходить, как в окно хлынули первые капли косого дождя.

В тот момент, когда Бенедикт направился к шторам, небо прорезала вспышка молнии. Стоило ему замереть на месте, как следом раздался неистовый, оглушительный рокот грома.

В этом грохоте грозы, бушующей в непосредственной близости от родины его матери, перед его глазами предстало мокрое от дождя, посиневшее лицо умирающей сестры.

— Кто-то обязан выжить, чтобы отомстить.

Его мать была из тех людей, которые, едва начертив перед собой цель, упрямо шли напролом, невзирая на любые сопутствующие обстоятельства и любые возникающие на пути преграды.

Точно так же, как она когда-то до последнего выжимала весь Блюгейт, из которого, казалось, уже больше нечего взять, ради завершения строительства казино «Мон Деплано», теперь она стремилась покарать тех, кто это казино отобрал.

Бенедикт был точной копией своей матери.

В этот момент хлеставший в окно дождь прекратился. Мария закрыла дверь на балкон и стояла на месте.

Бенедикт повернулся к Марии и, цокнув языком, произнёс:

— Я же велел тебе не ходить.

Если бы ему нужно было описать Марию Четти, у него было слишком много слов, и он не знал, с чего начать.

Она была нежной, но в то же время её нельзя было назвать по-настоящему тёплой. Она казалась довольно рассудительной и взрослой, но порой вела себя точь-в-точь как капризный ребёнок.

И всё же, если коротко: Мария Четти была человеком, который имел собственный ответ во многих ситуациях.

— Я обниму тебя.

— ...

— Наклонись, чтобы я могла тебя обнять.

Бенедикт, скептически глядя на Марию, которая говорила это, раскинув руки, всё же наклонился.

Уткнувшись лицом в её плечо, Бенедикт спросил:

— Зачем ты меня обнимаешь?

— Мне показалось, что ты испугался.

В конечном счёте этот мир не делится строго на чёрное и белое, его большая часть раскинулась где-то посередине, подобно бесчисленным звёздам, рассыпанным в пространстве.

По мере взросления он на собственном опыте усвоил, что далеко не для каждого явления существует готовое решение, и далеко не каждый вопрос требует ответа.

И в такие моменты ему, уже полностью смирившемуся с этим, Мария неизменно предлагала свои собственные ответы. У неё всегда было решение, которое она находила сама.

И сейчас, находясь в её тёплых, понимающих объятиях, Бенедикт поймал себя на мысли: ответом на тот бесконечный, адский страх, который он испытывал в данную секунду, было именно это объятие.

Однако следом его вновь пронзил страх от того, что её ответы могут стать его собственными.

Едва всплывшие в памяти образы гибели матери и сестры никак не желали исчезать, и при новых раскатах грома и вспышках молний его тело то и дело пробивала заметная дрожь.

Его руки с силой прижали Марию за талию к себе, а Мария, обвив руками шею Бенедикта, принялась мягко и успокаивающе гладить его.

— Не бойся.

— ...

— Всё пройдёт. Совсем скоро.

Бьющие прямиком в море молнии то и дело озаряли виллу изнутри ярким, почти дневным светом, а стоило им погаснуть, как ночь увлекала этот мир в ещё более непроглядную, густую тьму.

Стоя на побережье, где день и ночь словно вели непрерывную борьбу, Бенедикт намертво прижимал Марию к себе.

«Когда-нибудь я вырежу весь род Четти».

Точно так же, как они поступили с ним, точно так же, как сделала бы его мать, выбравшая этот путь.

Он сошёл на этот берег с твёрдым намерением перебить всех мужчин, а женщин — безжалостно продать в рабство.

Однако стоило ему столкнуться с реальностью лицом к лицу, как он осознал: мужчин ему по-прежнему хотелось уничтожить, но вот эту женщину — он желал заполучить во что бы то ни стало. И теперь, пусть пока и едва уловимо, он начинал понимать свою мать, выбравшую в своё время смерть прямо у него на глазах.

Возможно, тот прежний отчаявшийся ужас немного потускнел под бременем ушедших лет. Но всё же он порой внезапно возвращался вместе с раскатами грозы.

Бенедикт поднял голову и усмехнулся.

Стоило ему заключить её в объятия, как мысли о гибели женщин его семьи на мгновение отступили и рассеялись.

Он ведь всё время думал совершенно не в том направлении.

Он выжил исключительно потому, что был продан в рабство, а его мать и младшая сестра погибли именно для того, чтобы не достаться абсолютно никому.

Это был их осознанный выбор. Выбор, сделанный ради того, чтобы избежать противоположной участи.

А значит, его месть обретёт завершённость лишь тогда, когда он уничтожит всех мужчин этой семьи и заберёт её себе.

Когда Бенедикт попытался отстраниться, Мария, полная тревоги, вновь удержала его.

Бенедикт скользнул взглядом по пальцам Марии, сжимавшим ткань его воротника, протянул руку и крепко переплёл свои пальцы с её. А когда он наклонился для поцелуя, Мария на мгновение замерла. Однако руку убирать не стала.

Он подался вперёд и прильнул к губам Марии, которая оцепенела и крепко зажмурила глаза.

Только после того как его губы, дарившие долгий поцелуй, отстранились, Мария наконец приоткрыла глаза.

Она знала его лучше, чем кто-либо другой в этом мире. Пожалуй, она понимала его даже лучше, чем сам Бенедикт понимал себя.

А значит, она, должно быть, прекрасно помнила и те моменты, когда он искренне ненавидел её. В какой-то степени она видела и то, что он так тщательно пытался скрыть, и его пустые, лишённые всякой внутренней сути цели.

Все вещи, которые она могла бы узнать, если бы захотела. Всегда. Всегда делала вид, что не знает, закрывала глаза…

Осознание этой истины внезапно поразило Бенедикта, и он пробормотал:

— Так это была ты.

— Что?

— Это всё твоих рук дело.

Ему говорили, что данные о местонахождении тайного склада, оформленного на имя Марии Четти, уже переданы в налоговую службу.

Бенедикт понятия не имел, где именно спрятан её тайный фонд, поэтому никак не мог взять в толк, каким образом эти сведения уже оказались в распоряжении налоговиков.

Но сейчас, пристально вглядываясь в глаза Марии Четти, он наконец получил свой ответ.

На этой проклятой грязной земле.

Существовал лишь один-единственный человек, готовый в одиночку искать справедливости, даже если за это придётся отправиться за решётку, и даже если её собственная жизнь на этом будет окончательно разрушена.